– Леди, сэр, а я уже собиралась отряжать за вами погоню. Не умеете ли вы врачевать раны? Сегодня не вполне обычный день, у меня в доме лежит раненый джентльмен, а еще двое не ранены, но совершенно больны. И я просто не знаю, чем им помочь.

– Мне приходилось перевязывать раны, – сказала Светлана. – Как видите, мы привезли вам еще одного. Вы не откажете принять его?

– Как можно так говорить, леди? Робинсон, отнеси раненого джентльмена в комнату. Ах, что делают люди! Что они делают!

Светлана передала Билли хозяйке, сама пошла вместе с работником, который легко, как ребенка, поднял раненого чужака на руки и понес. В большой комнате на двух кроватях лежали три человека и мертво спали. Светлана окинула их взглядом, принялась помогать Робинсону укладывать раненого. Потом вдруг, внутренне холодея, распрямилась и еще раз посмотрела на спящих. Один из них, черноволосый, с клиновидным лицом, был незнаком. Но рядом с ним лежал изможденный полковник Вильямс. А на другой кровати, запрокинув голову и тяжело дыша, спал Глеб…

Наверное, она вскрикнула, потому что в дверях возник встревоженный Лев.

– Что…

Она приложила ладонь к губам и глазами показала на спящих.

– Это… Вильямс? – шепотом спросил Лев.

Она кивнула.

– Видел его еще до войны. Приезжал в Питер.

– Может быть. А вон тот – Глеб.

– Марин?

– Да. Глеб Марин.

– Боже мой… – Лев увлек ее в прихожую. – Слушай, неужели… Ему же лет сорок.

– Значит, столько же и мне.

Лев печально улыбнулся.

– Я уезжаю, – сказал он. – Теперь у тебя есть защита. А дело по‑настоящему серьезное. Не знаю, как все обернется… Я просто хотел сказать, Светлана Борисовна, что благодарен вам безмерно, что в любой момент вы можете на меня рассчитывать… и что я вас люблю.

Я ничего не прошу у вас, просто позвольте мне вас любить… издалека, вблизи… может быть, письма? И еще я хочу сказать… – он задохнулся и замолчал.

– Левушка, – она положила ему руки на плечи, – можно, я тебя поцелую? Ты хороший, ты, может быть, самый лучший… и ты все понимаешь, да?

– Я ничего не понимаю…

Она пригнула его голову к себе и осторожно, боясь причинить боль, стала целовать потрескавшиеся твердые губы.

Так вот оно и начинается… так вот оно и начинается… так и начинается… Тряпка, обозвал себя Туров, тебе только на бумажках воевать. Он ударил здоровой рукой по ступеньке, на которой сидел. Потом еще раз. Тупая боль лениво растеклась по кисти. Ничто не поможет…

Теперь он понял, чего всю жизнь боялся. Он боялся неуправляемой толпы – и потому обожал парады.

Он вдруг почувствовал себя таким, каким был на самом деле: пожилым, маленьким и слабым. Могущество оказалось мнимым.

Кто‑то из танкистов, размахивая шлемом, орал с башни. Ему вторили снизу.

В прошлом году Туров был в Никарагуа – улаживал возникшие внезапно проблемы с кокаином‑сырцом. Там точно так же хоронили солдат‑сандинистов. Автоматы над головами. Спите спокойно, ребята, племя готово отомстить за вас…

Племя. Уже не спецгруппа, не армия – племя.

Железный поток.

Командиры – другие. Его, если повезет, просто не пристрелят. Именно – если повезет.

Пустяковая рана, а так расклеился… И все равно – не было ни малейших сил идти туда, к могиле, забираться на танк, говорить слова, вести за собой. Сами придете и попросите: Сусанин, миленький, выведи…

Куда ты завел нас, проклятый старик? Идите вы на хер, я сам заблудился…

Ну и пусть в сердце грусть. Хрусть‑хрусть‑хрусть.