Что‑то подобное было поначалу в планах Светланы и Глеба: пожить некоторое время на виду, пуская пыль в глаза, а затем незаметно сменить статус, раствориться в безымянной толпе людей небогатых – и через две недели безымянно отбыть в Эннансиэйшн, где Олив подготовит им крышу над головой…

И вот все – рушилось.

…и потому Светлана с досадой оглянулась на отель, на его фасад, облицованный молочно‑белым матовым камнем с неожиданными зелеными прожилками, на окна третьего этажа с бежевыми шторами, так и не ставшими надежной защитой от чужих взоров, на пальмы, выстрелившие в небо из кипени темной амбреллы, на ждущие у подъезда наемные кабриолеты и ландо, на радужную фонтанную пыль меж пальм и за пальмами, на башенные часы, показывающие, что уже половина пятого, что день прошел, съеденный неприятностями, и Глеб молчалив и задумчив, и очень хочется хоть что‑то узнать от него…

Не надо его трогать.

Проплыли мимо хрустальный корабль ресторана «Перси», летний королевский дворец, чуть дальше и в глубине – круглый дом с двумя ярусами арочных окон и надписями «ЦИРК» с одной стороны и «КАЗИНО» – с другой. Потом лошадка как бы сама – кебби сидел неподвижно, похожий на чучело сыча – свернула направо и тут же налево, на деревянный мостик, музыкально отозвавшийся на удары ее копыт. Дальше путь лежал вдоль узкого канала, по черной воде скользили еще более узкие низкобортные лодки с парой гребцов и дюжиной пассажиров на каждой. Наконец кебби шевельнулся, и лошадка стала. Влево вел пешеходный мостик: через канал и прямо под полуарку с надписью огромными буквами «Государственная почтовая служба».

– О‑от, – с южным выговором у кебби все было в порядке. – Прибыли, сэ‑э и мэ‑эм.

Глеб расплатился.

– Мое ва‑ам бла‑адарсти‑ие, – медленно кивнул кэбби. – Жда‑ать?

– Спасибо, не стоит, – отмахнулся Глеб.

Телеграмма, отправленная ими, была такая: «Мистеру Бэдфорду, собственный дом, Линден‑стрит, Порт‑Элизабет. Для передачи мистеру Белову. Папа, дорогой, прости меня. Счастлива, что ты вернулся. Я так тебя ждала. Верю, что увидимся скоро. Люблю. Твоя глупая дочь».

Через три часа текст этой телеграммы лежал перед следователем Джозефом Данном. Агент, принесший его, сидел напротив и курил маленькую матросскую трубочку. Вид его был чрезвычайно довольный, как у умного тощего кота, умыкнувшего сосиску.

– Сколько это стоило, Хилл? – спросил следователь.

– Пять, – сказал Хилл и выпустил к потолку струйку дыма.

– Телеграфисты просто обнаглели, – Ланн достал бумажник и выудил из него розовато‑серую бумажку. – Чем заняты подопечные?

– Перекусили, вышли к морскому парку, покатались на лодке, взяли билеты на «Феерию». Когда я вернулся с почты – сидели в погребке «Ширли Грэм».

– Ничего подозрительного?

– Трудно сказать. Подходил к ним какой‑то странный тип, но парень его отшил. Хок пошел было за ним, но тип попался вертлявый…

– Ничего себе! Какой‑то тип уходит от нашей лучшей ищейки, а агент Хилл считает это в порядке вещей…

– Я так не считаю, шеф, но… там надо было видеть все. У Хока не было шансов – толпа валила очень плотная, только что кончилась предыдущая «Феерия». Ни одного шанса, шеф. Ребенок мог уйти от Хока.

– М‑да?.. Ладно, оставим пока это. У наших ребят билеты на девять?

– Да, шеф.

– Старайтесь держаться к ним поближе. Парень предупрежден насчет вас, резких движений делать не станет.