Обедая в придорожных трактирах, прислушивались к разговорам, изредка вступали в беседу сами. Говорил Величко: якобы они с кузеном (кузен – это, понятно, Глеб) разыскивают компанию туристов, с которой не встретились в условленном месте: ну, опоздали, не успели ко времени, а те не дождались… Глеб был тихий, спокойный, старался всем улыбаться, иногда рассказывал анекдоты, читал лимерики. Он и чувствовал себя под стать этому: как ранним утром, когда уже не спишь, но еще и не проснулся. Притравили… Это он понимал.

Только на пятый день пути он начал чувствовать себя человеком. Вечером этого же дня их настигли.

Впрочем, «настигать» – значит догонять. С этими же своими противниками они столкнулись нос к носу.

В чем‑то повторилась ситуация в отеле…

– Гант – эт ту‑удаа, – лениво трубкой указал направление возница, которого Величко так и не сумел склонить к изменению маршрута. – Ва‑ам напра, мне‑е нале‑е, – и надвинул шляпу на нос.

В Гант им не нужно было абсолютно. Но они потащились по отсыпной дороге, прошли под указателем: «ГАНТ – 8 миль, ДИЗЗИ – 11 миль», свернули на тропинку, уводящую в заросли, и наконец исчезли из виду.

– Ну, поехали, – сказал Величко по‑русски. Он иногда говорил как‑то странно: знакомыми словами, но совершенно не к месту. Может быть, у этих слов был скрытый смысл. Глеб не знал.

Он был мрачен и беспокоен. Хотелось то ли забраться с головой под одеяло, то ли отрыть себе нору, то ли разорваться на части и убежать сразу во все стороны – главное, чтобы отсюда. Это из тебя наркотик выходит, говорил Величко, ты терпи, ты понимай, почему ты такой, и терпи… Будет еще кислее, знаю.

Куда уж кислее…

В пыльном мире зарослей не было, даже черного прутика не торчало из земли. Откуда‑то взялись осколки красного гранита – яркие пятна, притягивающие взгляд. Рельсы были в полушаге – и по рельсам навстречу катился маленький, будто сбежавший из детского парка, поезд: открытый локомотивчик, издающий бормочуще‑урчащие звуки, и несколько вагончиков за ним. Два человека сидели на локомотиве – как на скамейке в том же парке.

И Глеб с Альбертом, и те двое – увидели друг друга одновременно. Все, что произошло потом, заняло несколько секунд – ну, десять. Вряд ли больше.

Сидевший справа – вскочил. В руках у него оказался короткий карабин с торчащим, как у винтовки Аркатова, магазином. Он схватился за затвор, и одновременно второй – машинист, наверное, – дал гудок и‑то ли от неожиданности, то ли от неумения – затормозил слишком резко. Охранника бросило вперед, на ограждение, карабин вырвался из его руки, качнулся на ремне – и от удара прикладом произошел выстрел! Машинист взмахнул рукой и повалился на бок. Альберт сбил Глеба с ног, что‑то крикнул (лишь потом, когда все кончилось, Глеб сообразил, что это была команда «Стреляй!») – и сам метнулся через полотно. Поезд, скрежеща и завывая, приближался.

Револьвер сам собой оказался в руке.

Раздался странный звук – будто над ухом разорвали коленкор. Посыпались камни.

Характерно, с оттяжкой, ударил метчисоновский карабин Альберта. Что‑то лопнуло под ударом пули.

Глеб освободился от рюкзака, откатился на пару шагов. И снова резкий звук. Автоматическое оружие, вдруг взялось откуда‑то в памяти. Когда‑то он слышал про такое…

Поезд был рядом.

Откуда взялось это слово?

Не время вспоминать…

Пули – над самой головой. Жуткий визг. Всем телом Глеб чувствует удары рядом.

Выстрел. Вскрик.

Глеб взвивается над землей, револьвер в вытянутой руке…

Можно не стрелять.

Охранник медленно сползает по ограждению, левой рукой поддерживая правую. Рот его распахнут. Диковинного карабина не видно.