– Буду знать. Спасибо, предупредил. Так что в вагонах? Стекло, кокаин?

– Чешский пластик. Две тонны. И патроны к автоматам.

– Ёкэлэмэнэ… Вы там что – «Эмпайр билдинг» решили рвануть? Чтобы не эмпайр больше? Или штатовских бригадистов развести? Свободу Техасщине!..

– Это не в Штаты. Это в Сандру.

– В Сандру? Подожди. Есть же запрет…

– Ю‑Вэ приказал. Ю‑Вэ многое приказал…

– С‑сука! О‑от сука же! Это он, значит, решил – буром переть? Ну, он допрется…

– Ну да! Альберт Величко в поход собрался. Кремль трепещет. Спешно воздвигаются ежи и надолбы.

– Сам ты надолб. И не нарывайся, все равно не пристрелю. Ты мне нужен. Глеб, не спускай с него глаз. Впрочем, нет. Лучше мы его привяжем.

– Идиот. Я же с одной рукой и без оружия…

– А вот захорошеет тебе от промедола – ты и решишь: я их, мол, одной левой… Ты мне живой нужен.

– И для чего?

– Спиваты будэмо.

Альберт завел ему здоровую руку за голову и ремнем от карабина прикрутил запястье к железной ступеньке локомотива.

– Сиди, зайчик, не дергайся. Я тебе морковочки принесу или, скажем, капустки… Как ты насчет капусты, а? Хочешь сто тысяч баксов? И по шпалам – до Сандры? Выход‑то найдешь? Там, в общем, не сложно…

– Подлая ты тварь, Алик. И всегда был подлой тварью…

– Что ж ты не сигнализировал?

– И почему это всегда предатели – подлые твари, не знаешь?

– Потому что автоматически выбывают из партии. Так я не понял: сто тысяч – берешь?

– Дешево ты меня ценишь…

– Так не базарный же день. В субботу я бы накинул пятачок…

– А катись ты, паскуда…

– Не пристрелю. И даже уколы буду делать. А ты пока думай: зачем?

С этими словами, весело помахивая рукой, он подошел к вагончику, подергал засов, откатил дверь, просунулся до пояса внутрь. Потом выбрался обратно, отряхнул руки. Подошел к следующему вагону…

– А ты‑то кто? – спросил вдруг охранник. Голос у него странно изменился, и Глеб не мог уловить интонации. – Вроде как видел я тебя где‑то…

– Какая вам разница? – пожал плечами Глеб.

– Да просто интересно узнать, чем такая срань, как Алик, может завлечь нормального парня. А, постой… ты же, наверное, беглого генерала сын?

– Никакого я не беглого и никакого не генерала…

– Генерал Марин – разве не твой отец?

– Марин… А почему – генерал?

– Звание у него потому что такое было. В двадцать шесть лет генерала получил, а эмгэбэ – это не авиация, там молодых не жаловали. Сам Сталин, говорят, распорядился… Шесть лет начальником Тринадцатого пробыл, а в пятьдесят третьем возьми да и дай деру…

– Если вы думаете, что я что‑то понял, то ошибаетесь, – сказал Глеб. Понял‑понял‑понял, – отдалось в голове.

Вернулся Альберт, чем‑то довольный, поплевал на ладони, обтер о штаны.

– Ладно, – звенящим голосом сказал он. – Я добрый сегодня. Поедешь с нами. Теперь, Глеб, до самого Шарпа – с ветерком…

И в глазах его полыхнуло то ли безумие, то ли отчаянное веселье.

Олив плыла на спине, поглядывая на все еще недалекое зарево, и чистая вода омывала и успокаивала, и придавала силы. Самое страшное осталось позади, а море не выдаст. Море не выдаст никогда…

Все‑таки что‑то с нею успели сделать эти проклятые душееды, потому что ни скрипа весел, ни плеска она не услышала и не поняла поначалу, чьи это руки хватают ее и вытаскивают из воды, и очень удивилась, увидев круглые лица Дорис и Арчи.