– Некоторое время он был начальником Тринадцатого отдела КГБ – то есть того самого, который занимался Транквилиумом. Неожиданно для всех он бежал сюда и здесь начал бороться против своей же организации. Почти тридцать лет… В Палладии он создал мощную систему противодействия, и там комитетчикам пришлось туго. Оперативной деятельности почти не ведется, агентура слабая, информации поступает мало. Но вот в Мерриленде… здесь ему почти ничего не удалось сделать и теперь Мерриленд очень близок к тому, чтобы стать плацдармом вторжения. Кроме того, он искал способы закрытия проходов. Как выяснилось, старые способы не слишком надежны…

– И – нашел?

– В Комитете считают, что нашел.

Опять молчание. Долгое. Краснеют угли.

– А‑лик… опять… все то же…

– Говори. Говори же! Ну! Что тебя давит?

– Не знаю… Жить не хочется, вот и все. Просто не хочется жить. Будто Бога не стало…

– Я понимаю…

– Нет, не понимаешь, никто не понимает. Когда говоришь – все совсем не так, как было. Если повторять слово, смысл исчезает, верно? Значит, не в слове дело, не в слове… Смысл – он как бы отдельно, и слова только мешают. Путаются сами и путают все остальное, набиваются в уши… толпятся, заглушаются одни другими – как люди, право… А Бог – молчит. И если говорит, то очень тихо. И не словами – он поступками моими со мной говорит, желаниями моими… Вот чего не понять. И если его не стало, то какой же я тогда человек? Сейчас возьму револьвер, поднесу к голове и вышибу себе мозги. Понимаешь – не страшно и даже не противно. И не жалко. А – не делаю почему‑то… Вот ты – используешь людей, как карандаши, как промокашки. Охранника убил, чтобы на нас не подумали, будто не мы этот взрыв учинили, на мне ездишь из мира в мир… Так надо, да? Высшая цель какая‑то? Откуда нам ее знать‑то, высшую цель? Не дано этого человеку. Как природу Бога постичь не дано. И даже самое простое: а есть ли Бог? – не узнать при жизни. Если есть – одно дело… а вдруг как нету? Что тогда? Значит, и смысла нету ни в чем, а уж о высшей цели и говорить‑то совестно… Да ведь и человека тогда, по‑настоящему, тоже нет. Так ведь? Ну, скажи?..

– Так, наверное…

– А вот совсем и не так! Потому что людям – всем – в глубине души безразлично, кто там наверху и может ли человек что‑нибудь сам один – лишь бы погода была теплая да после смерти безгрешие оплачено, как сговаривались… Бред какой‑то! Будто Бог обязан отвечать за погоду! За нами же выдуманные грешки! Все не так, не так, а вот как – не могу сказать, слова мешают…

Молчание. Темнота. Погасли и угли. Далекий вой. На острова Тринити не водятся твари крупнее шакала, но от воя сами собой сжимаются пальцы.

– Алик…

– Говори.

– Я спросить хочу. Почему ты… ушел от них?

И – молчание. Потом – тихо, почти шепотом:

– Не знаю…

– У тебя кто‑то остался… там?

– Да. Жена. Сын.

– И… как же они теперь?

Молчание.

– А родители?

– Умерли. Уже давно.

– От чего?

– От старости, от болезней… Я поздний ребенок.

– А‑а. Я думал – война.

– И война была. Все было.

– Потом расскажешь?

– О чем?

– О своем мире.