– А‑а. Я думал – война.

– И война была. Все было.

– Потом расскажешь?

– О чем?

– О своем мире.

– Сам все увидишь. Да и расскажу, конечно.

– Увижу?

– Да. Иначе нам в Палладию не попасть.

Молчание.

– Алик, и все‑таки… Как же быть с твоими?

– С семьей?

– Да. Разве же так можно?

– Нельзя, наверное… да иначе не получалось. Не пойдет жена за мной, вот в чем дело. И сына не отдаст. Да и он – не захочет. Что ему тут делать? Даже радио нет…

– Чего нет?

– Радио… Это неважно. Это все… как бы тебе сказать…

– Жена тебя не любит?

– Уже и не любит, наверное. А главное – они оба слишком уж увлечены благами цивилизации.

– Это действительно блага?

– Самое смешное – да. Но что‑то мне во всем этом нравится.

– А ты ее любишь?

Молчание.

– Нет, наверное. То есть я буду горевать, если с ней что‑то случится… но, скажем, скучать я по ней не скучаю.

– А по сыну?

– Скучаю. Он… он хороший парень. Только меня не поймет, вот в чем беда.

Молчание. Полная, великая, ни с чем не сравнимая темнота.

– Алик…

– Плохо тебе?

– Нет, ничего такого… А что это было – что ты взорвал? Важное?

– Очень важное. Это был единственный широкий проход, через который можно было не таскать понемножку на себе, а возить вагонами – ну, ты видел. Он здесь идет от Шарпа до Сандры, а в Старом мире – от Владивостока до побережья Америки. Через него, я знаю, в Америку везли наркотики: кокаин, гашиш. Подрывали моральные устои… Тоннами везли, представляешь? А теперь, как я понимаю, везут оружие – в Сандру. Будут теперь там поднимать восстание… Думаю, вовремя мы диверсию учинили. Теперь не скоро разгребут завал.

– Думаешь, завалило?

– Думаю, да. Надеюсь.

– А если нет?

– Тогда они навезут всякого оружия, и с ними уже не справиться никогда…

Молчание.

– Алик, ты, конечно, лучше меня во всем этом разбираешься. Ты мне говори, что делать. Я буду.

– Первым делом – поспать.

– Я будто только что проснулся. Нет, я о главном…

– Да, я понимаю. Только и ты пойми: нет у меня готовых планов и готовых ответов. Я ведь не собирался уходить… все как‑то само получилось. Даже не верится… Который час?

Глеб вынул часы – те, отцовские, от странного Кирилла Асгатовича; чем дальше, тем непонятнее становилась эта фигура – и откинул крышку. Стрелки светились нежно‑зеленым, и таким же нежно‑зеленым, только слабее, светились буквы на ее внутренней стороне. Только отец и он сам знали, что означает это слово…

Заколотилось сердце.

– Половина третьего, – механическим голосом сказал Глеб.

– А там, получается, почти полдень… Что ж, пойдем тогда, раз уж все равно не спим?

– Пойдем.

– Случилось что‑нибудь?

– Нет, все в порядке. В полном порядке.

– Голос у тебя какой‑то такой стал…

– Не знаю. В горле запершило, вот и все.

– Ну, бывает… Глеб, слушай меня внимательно. Мы перейдем сейчас в мир, совсем на этот не похожий. Там все не так. Люди – другие. И тебе нельзя показать, что ты – не такой, как они. Будь очень сдержан. Не удивляйся ничему. Не спрашивай меня при посторонних ни о чем.