– Какой день сегодня? – Светлана, отчаявшись сосчитать сама, оглянулась по сторонам. – День недели – какой?

Палатка ответила равнодушным ржанием. Ближайшая соседка, ухватистая бабешка со спутавшимися легкими волосами, приподнялась на локте:

– День тебе, козочка? Праздничка какого ждешь, нет? Праздничек ща будет – с духами, с букетами! – и она, крутнувшись к Светлане тощим задом, задрала подол своего балахона и оглушительно пукнула.

Все опять заржали, только огромная торговка Барба взревела:

– Ты опять, срань!..

Но ее подавили:

– Тихо, Барба, сейчас смешно будет!

Светлану смело на пол, на квадрат четыре на четыре шага, вокруг которого на деревянном помосте валялись, изнемогая от безделья, двадцать женщин, задержанных в зоне особого контроля. Воняло страшно…

– Смотри, котенок когти выпустил!

– А глазки‑то, глазки – сверкают!

– Дейзи, повтори залп! Она тут же и сдохнет!

– Дейзи, дай ей в нос, чтоб не нюхала!

– Эй, леди, что ты смотришь – порви ей сраку, и все дела!

– О, Дейзи ща как!..

Дейзи, пердунья, неторопливо спустилась с помоста и так же неторопливо протянула руку, чтобы схватить Светлану за волосы – она уже избила так одну девушку, схватила за волосы и ударила несколько раз о свое огромное тяжелое колено, каменное вздутие на тощей ноге, – но на этот раз ее руки схватили воздух. Светлана, чуть пригнувшись, стояла в полушаге от того места, где была миг назад. Уроки боцмана Завитулько, обучавшего рукопашному бою морских пехотинцев, не забылись. Вам, девкам, это нужнее, говорил он и гонял ее, восьмилетнюю, вместе с матросами. Дейзи снова протянула к ней руки, теперь уже целя в глаза скрюченными пальцами, и Светлана легко поднырнула под эти руки, шагнула вперед и чуть влево, подпрыгнула и в прыжке локтем врезала Дейзи по шее – сразу за ухом. Та рухнула, как мешок с черепками.

– Что ли все? – разочарованно спросил кто‑то.

– Убила!.. – прошептал еще кто‑то. – Бабы, она ее убила…

– Кто‑то хочет тоже? – резким голосом – сталь о камень! – крикнула Светлана. – Давайте – сразу!

– Охранник! – заверещали в углу. – Тут насмерть!.. Насмерть!

Светлана, чувствуя вдруг слабость в коленях, присела рядом с Дейзи, взяла ее запястье. Пульс был.

– Выживет, – сказала она, вставая.

Все почему‑то замолкли.

Потом снаружи завозились, развязывая полог. Светлана дождалась, когда в палатку влетит свежий воздух, и только тогда оглянулась. Два солдата и офицер.

– Голицына есть? – спросил офицер лениво.

– Я – Голицына, – сказала Светлана.

– На сортировку, – сказал офицер.

Снаружи ждали другие: пятеро мужчин и женщина. Все были грязные и помятые. Лишь один, невысокий, но крепкий, держался как‑то иначе. Будто бы грязь к нему не пристает, подумала Светлана и встряхнулась.

Лагерь для интернированных располагался в лощине, заросшей по краям аралией и дикими абрикосовыми деревьями. Запах их, стекая вниз, смешивался со смрадом людского скопления и доводил до исступления.

Кто‑то – Глеб? Боже, как давно это было!.. – рассказывал о цветах пустыни, которые приманивают насекомых подобной чудовищной смесью: «свиной навоз, розовое масло и гнилой лук». Но там – пустыня…

Здесь, обнесенные проволочной изгородью, стояли древние, ветхие, неизвестно из каких глубоких хранилищ извлеченные палатки. Брошенные на землю беленые рейки обозначали пути, по которым можно ходить. Одинаково мерзко несло и от кухни, и от нужника. Побрякивая железным, мерно шли караульщики.