Потом сдался Баграмян. Сначала пополам согнулся, ладонями в колени оперся и по итогу опустился на землю рядом с парнями.

— За мечами кто будет бегать? — вспыхнул Пашка Ануфриев.

— Пошёл ты, — Миша зло плюнул на землю между ног. — Тебе надо, ты и бегай, а меня уже мутит.

— Не хрен было столько бухать!

— Ты в два раза больше меня выжрал!

Я помнил, что все эти ребята в большинстве своем друг друга не знали до того, как оказались в лагере и съехались из разных интернатов изо всего СССР. Поэтому утверждать, что Ануфриев среди них главный — неверно. Пашка верховодил именно в той группе, которая приехала из одного детского дома под Воронежом, туда входили Прокофьев и Осипов. Баграмян же возглавлял вторую группу с Селезневым, и они внутри коллектива не до конца разобрались в лидерстве. Ну пусть пободаются слегка. Полезно для команды, а мне как раз понятно будет кого капитаном команды ставить.

Ещё через пару минут засквозили другие ребята, поочерёдно отказываясь продолжать «соревнование». Пачка стремительно пустела. В игре остались трое самых упоротых — Ануфриев, Зубко и Дараев. Эти наносили удар, бегали за мячом, но не сдавались, хотя языки на плечи вывалили.

— Две минуты, господа хорошие! Последний удар и аттракцион невиданной щедрости закрывается, — предупредил я.

Ануфриев, а его черёд бить настал, подошёл к точке. Витя Зубко поднёс мяч, поставил на линии. Грудь Паши часто вздымалась вверх и опускалась вниз — ясное дело, задышал.

Удар.

Мяч попадает в сигарету.

Сбивает.

Что произошло дальше, видеть надо. На Пашку набросились все четырнадцать пацанов, включая Мишу Баграмяна. Радости выплеснулось столько, будто Паша забил в добавленное время финала Лиги Чемпионов.

Я поднял сигарету, подозвал Ануфриева и вручил отраву ему. Пашка тяжело дышал, но сигарету в рот засунул.

— Пашок покурим по братски.

— Паш, оставь на пару тяг.

Я, как мы и договаривались, поджег спичку, Ануфриев подкурил. Затянулся и зашёлся жутким кашлем, едва не выплевывая легкие, как туберкулезник. Курить когда пульс стучит 150 — затея не для слабонервных. Пашка согнулся пополам и вытянул вверх руку с сигаретой. Сказать ничего не сказал, но дал понять — берите, кто там курить хотел.

К Ануфриеву побежали остальные. Замотанные, со сбитой дыхалкой и высоким пульсом, они повторяли «судьбу» Пашки — делали единственную затяжку, сильно кашляли и передавали сигарету следующему желающему. В итоге Баграмян, до которого сигарета дошла последним, также закашлялся.

— Хочет кто? Мне что-то тоже перехотелось…

В результате половина сигареты, за которую случился весь кипишь, не выкуренной упала на поле. Я раздавил окурок бутсой.

— Ну что курильщики-тунеядцы, в душ шуруйте и на завтрак спускайтесь. Вопросы есть? Честно все? Курить никто не мешал?

Они промолчали, согласиться не соглашались, но понимали, что честно. Все бы ничего, но за происходящим из окна наблюдала проснувшаяся директриса с глазами по три копейки. Не знаю, как она умудрилась сдержаться и не выпрыгнуть из окна, но через минуту фурия перегородила мне дорогу в корпус.

— Вы больной, гражданин Иванов? У вас случаем как в вашем футболе желтой карточки нет? Что вы здесь за бардак развели?

— Что не так, Оксана Вадимовна? У вас такое лицо радостное, будто трудовика себе нашли.

— Какой еще трудовик, Иванов, что вы несете?! Вас к детям на пушечный выстрел пускать нельзя! Вы мне угробите молодежь! Сначала сигареты у них забираете, а потом стимулируете к курению и как! — директриса всплеснула руками.