– А остальные что, выдуманные? – усмехнулся Русаков.

– Ну, так скажем, творчески осмысленные нашими органами. Грешат здесь этим подручные товарища Гири.

– Грешат. Одна из причин, что я оставил в свое время эти края… Ох, по тонкому льду идем мы с тобой. Но дойти надо. Иначе грош цена таким первопроходцам, кто обратно двинет, – произнес он не в своей обычной уверенной манере, а задумчиво.

А я посмотрел на него внимательно. Вот играет он или нет? За все время совместной работы у меня так и не сложилось определенного мнения по поводу Русакова. Перед отъездом в командировку мой любимый начальник Раскатов инструктировал:

– Не доверяй в Нижнепольске никому. Там какие-то мутные дела творятся. Была информация о разветвленной организации саботажников и террористов, которая проникла в органы власти. И, что характерно, эта информация ушла в пустоту, хотя мы ее донесли до товарищей.

– А Русаков что за гусь? – спросил я тогда.

– Не гусь он, а лошадка темная. Не поймешь, что у него на уме. Сталкивались, в курсе… Так что и за ним приглядывай. И за спину себе его не пускай…

И еще у меня возникало явственное ощущение, что роль Русакова в этой истории с беглым партийным деятелем гораздо глубже, чем кажется. И откровенничать у меня с ним желания не было. Но и полностью утаивать информацию я не мог. Хотя вполне мог лавировать.

– Нам нужен Головченко. Во что бы то ни стало. Он расставит все точки над «И». Иначе так и будем плутать. Конечно, ты молодец, товарищ Большаков. Бандитов взял. Зерно вернул. Но мало этого, черт возьми. Мало!

Впервые я видел такой всплеск эмоций от Русакова.

– Я Головченко хорошо знаю! Он зарылся в какое-то логово. Никуда отсюда не уйдет. Будет вредить, пока не подохнет. А в области сам видишь, что творится. Она в неустойчивом равновесии, как камень на горе. Толкнешь слегка, он и покатится, вот тебе и камнепад, который под собой погребет всех. Так что надо найти эту беглую сволочь. – Москвич испытующе посмотрел на меня.

– Сделаем все. И найдем, – заверил я.

– Эх, твои бы слова да богу в уши, – вздохнул Русаков. – Поможет твой задержанный нэпман с розыском? Как его, Ведерников?

– Он самый. Обещал.

– Пусть работает. Зря, что ли, с эшелона снимали? Если поможет, к стенке не поставим. Так и передай.

– Рассчитываю с ним как раз завтра плотно поработать… Если опять в район не пошлете – узнавать, кто в борону гайку кинул, – хмыкнул я.

– Ну так давай, товарищ Большаков, работай. А о боронах Якин позаботится. У него с крестьянством и вредителями старые счеты. Зашлю его завтра в Зобинское.

Я усмехнулся. Вася Говорун договорился все же. Отсылают его в самый дальний и неспокойный район…

Ночь спал я плохо и чутко. Не шли из головы перемены, которые на нас рухнули. И все просчитывал, как лучше использовать Ведерникова в розыске Головченко. Надеюсь, в одиночной камере его посетили какие-нибудь ценные мысли. Да и у меня появилось несколько плодотворных идей. В общем, им я решил заняться с утра пораньше.

Утром я отправился в изолятор номер три. Прошел в спецчасть, потребовал:

– Мне следственно-заключенного Ведерникова в комнату для допросов. Он за мной числится.

За стойкой сидел мелкий такой, в неладно и мешковато сидящей форме делопроизводитель. Он был уже в возрасте, с едва покрытой седыми волосами лысиной. Может, еще при царе-батюшке здесь сидел и выдавал карточки. Покопавшись в картотечных шкафах, он вытащил карточку с данными на заключенного и со списком лиц, которые имеют к нему доступ.