– Документы на следственно-заключенного Ведерникова! Быстро! – на этот раз орал начальник тюрьмы, да так мощно и экспрессивно, что я аж весь обзавидовался. – Ну и бардак!

Папочку с документами принесли быстро. Начальник тюрьмы открыл ее, с видимым напряжением просмотрел содержимое и тут же просиял:

– Ну вот, все по закону. Постановление прокурора.

Он протянул мне отпечатанный на машинке второй экземпляр постановления об этапировании гражданина Ведерникова в связи с проведением следственных действий. На первый взгляд исполнено все правильно, на синей копирке, какую обычно используют в канцеляриях. И печать имеется прокурорская.

Я призадумался. Фамилия прокурора вроде бы знакомая… И тут меня осенило. Этот тот самый, который занимался обменом жены и мужа Притыкиных. Горе-юрист и тут отличился. Увести свидетеля у ОГПУ – это нужно не только быть безграмотным, но и совсем не иметь инстинкта самосохранения. Ну сейчас я ему устрою, дураку!

– Связь есть с Елецким районом? – поднял я глаза на начальника тюрьмы.

– Плохонькая, но есть.

Минут пять нам понадобилось, чтобы из кабинета дозвониться через все коммуникаторы в прокуратуру Елецкого района. Трубку взял лично прокурор. И голос у него был вальяжный, как и положено совчиновнику, считавшему, что ухватил бога за бороду.

Тут я опять сорвался. Районный прокурор долго не мог понять, почему на него, такого важного и незаменимого, орут, как на перекрывшего дорогу извозчика, и что именно от него хотят. Сперва он еще пытался включить строгость служителя Фемиды, но я объявил, что он имеет все возможности поучаствовать в контрреволюционном заговоре в роли основного участника. Тут с прокурора всю важность сдуло, и он осторожно переспросил:

– Еще раз. Кого у вас увезли?

– Некий Ведерников. Увезли под конвоем. Якобы для следственных действий на вашей территории.

– Первый раз слышу, – растерялся окончательно прокурор.

– Ваше постановление.

– Как же мое, если я первый раз слышу? – резонно заметил он.

Прокурор еще что-то проверял и перепроверял для надежности, но потом окончательно объявил, что никаких постановлений он не подписывал и никакого Ведерникова в местах задержания на территории его района нет.

Я положил трубку, испытывая какое-то опустошение. Уже привык терять свидетелей. Что их режут и убивают при попытке к бегству. Теперь их похищают у меня из-под носа.

– Не этапировали они его, – сообщил я.

Начальник тюрьмы побледнел еще больше:

– Но вот же постановление!

– Постановление я забираю, – сказал я. – А вы сейчас садитесь и пишете объяснение. А заодно собираете всех людей, которые передавали арестованного этому самозваному конвою.

– Хорошо… Только уточню…

Он опять начал названивать по телефону. Я его понимал – звонил в полпредство ОГПУ, чтобы убедиться в моих полномочиях, дабы к лжеконвою не прибавился еще и лжеуполномоченный.

– Афанасий Афанасьевич, вас Тимохин беспокоит.

Понятно, начальник тюрьмы дозвонился до начальника секретно-политического отдела. В двух словах объяснил ему ситуацию и назвал мою фамилию, чтобы подтвердили, есть ли такой. Потом застыл, сжимая до белизны в костяшках массивную черную телефонную трубку. С того конца провода, судя по всему, мутным потоком плыла ругань.

Завершив разговор, начальник тюрьмы невоспитанно, с одышкой вытер рукавом кителя пот со лба. И кивнул:

– Помогу всем, чем могу, товарищ Большаков.

Я усмехнулся. Все понятно. Начальник СПО Гиря сперва в своем хамском стиле облаял от души начальника тюрьмы.