– Ты имеешь в виду историю с Лукой Мелисом?

    – Ну да.

    – Ужасно жаль. Вы были друзьями?

    – Когда-то. В другой жизни.

    – В той, о которой ты мне еще должен рассказать. Ты обещал, помнишь? Обо всех твоих бедах.

    – Мы правда договаривались?

    – Бьюсь об заклад. Обещаю, что эти сведения не попадут на страницы прессы.

    Она поглядела на меня, и я подумал: а почему бы и нет? Иногда просто необходимо выговориться, иначе взорвешься.

    – Ладно. Начнем с тысяча девятьсот девяностого года нашей эры.

    Идея репризы «Что за гадость этот обед!» пришла мне, когда я посмотрел фильм, где Уго Тоньяцци, изображающий повара, и Витторио Гассман начинают кидаться друг в друга всякой всячиной, и в результате клиенты, довольные и счастливые, едят суп, в который чего только не попало. Я подумал, что из этого получится неплохой скетч, который можно было бы разыгрывать в разных стилях. Идея начала давать ростки, и я почувствовал, что ухватил что-то интересное, хотя Лука поначалу сомневался. Он считал, что это слишком похоже на одноактные пьески, которые дают для «разогрева» публики перед спектаклем. Но я уже впал в творческий раж и быстро его переубедил.

    Мы с Лукой проработали на сцене вместе года два, стараясь увлечь публику своей предельно классической комической парой. Он – худой, угловатый, с вытянутым лицом; я – коренастый, с квадратной челюстью. Он – утонченный, с изысканными манерами; я – неотесанный невежа. Мы без конца меняли названия нашего дуэта: от «Двух придурков» до «Лука и Сэмми, Скажипожалуйста и Дайсюда». Ни одно из них не удовлетворило нас и не принесло нам зрительских симпатий. У нас был напор, темперамент, но чего-то недоставало: недоставало «своего голоса». Даже когда мы ставили уже «обкатанную» вещь, она все равно воспринималась как дурная копия с оригинала. Кто же пойдет смотреть копию, если есть оригинал? И кто ее будет помнить?

    Тем не менее мы работали. Школа миманса, школа танца, ежедневные поиски материала для новых реприз в журналах. Мы соглашались на любую работу, даже малооплачиваемую. Соглашались даже на бесплатную, только бы заявить о себе. Нам так страстно хотелось вынырнуть, оторваться от общей массы, что от этого непрестанного желания мы заболевали.

    Я стал просыпаться среди ночи от ощущения, что на грудь давит огромный камень. И на этом многотонном камне было начертано: «ТЫ НЕУДАЧНИК». Будущее представлялось мне длинной серой вереницей дешевых кабачков, опротестованных счетов, подержанных автомобилей, кусочков расфасованной пиццы и девушек, которые отливали мне пули о некоем парне, веселом только на сцене и вечно сидящем без денег. Или еще того хуже: безработица, полная нищета, а потом ночлежка.

    В отличие от меня, Лука был спокоен. Он никогда не злился, даже если импресарио в последний момент нас надувал. Если нас освистывали, уши у него никогда не горели, как у меня, и он никогда не завидовал замухрышкам, которые пробивались на телевидение. Он вовсе не был олухом-оптимистом, он просто был уверен в собственном таланте и убежден, что рано или поздно у него получится. Без него я бы, наверное, пропал.

    А может, и нет. В конце концов, я больше ничего не умел делать. Мой опыт работы вне сцены ограничивался несколькими месяцами исполнения обязанностей торгового агента по кассовым аппаратам и вполне соответствовал сложившимся у меня представлениям об аде.