|
– А как вам видится будущее? – спросил Штирлиц, и только потому, что, спрашивая, он пристально смотрел на Елену, она не усмехнулась отстраненной своей, умной и горькой усмешкой. – Когда с в е р ш и т с я – сяду за стол, – ответил Омельченко. – Что свершится? – Ну… Как же… Я имею в виду освобождение Украины… – А когда это свершится? Омельченко рассмеялся слишком уж колокольчато и снова разлил водку по рюмкам. – О, уж мне эти политики: все знают, а делают вид, будто первый раз слышат. – Вы имеете в виду начало кампании на Востоке? – спросил Штирлиц, зная, что Омельченко вошел в круг п о с в я щ е н н ы х. – Ну конечно! Она, – он кивнул на жену, – если быстро говорить, не понимает, так что можете быть спокойны. Штирлиц посмотрел на подвижные губы Елены, которые жили своей особой жизнью, словно бы не связанные с ее лицом. – Вы убеждены в этом? – спросил он. – Конечно. Чувствовать – как всякий умный человек, да еще к тому же женщина, – наверняка все чувствует, но говорить можно, не опасаясь, что поймет. – Кто вам, кстати, сказал, что Украина будет о с в о б о ж д е н а? – То есть как? – споткнулся Омельченко, даже остановил движение руки – он за галетой тянулся. – Не понял, простите. – Кто вам сказал об освобождении? – А что ж с ней будет, как не освобождение?! Уйдут большевики, придем мы. – Придем мы, – поправил его Штирлиц, – вы будете нас сопровождать. – Вы им будете служить, – сказала Елена по русски, – в услужении вы у них. – Не сходи с ума, – суетливо разливая водку, сказал Омельченко сквозь зубы. – Русский язык очень трудный, – вздохнул Штирлиц, поднимаясь, – я пытался учить язык фрау Елены, но у меня ничего не вышло. Спокойной ночи. Давайте отдохнем – завтра будет тяжелый день. Спасибо за великолепный ужин. …Он лежал в своем купе, смотрел на синюю лампочку под потолком и думал, что за перегородкой, где громко говорило неспроста включенное радио, ехал маленький квислинг, которого он, Штирлиц, должен держать при себе и с ним обсуждать проблемы ближайшего будущего, связанные со статутом оккупационного режима на его, Максима Исаева, родине. Иногда все происходящее казалось ему нереальным, невозможным, диким, следствием усталости и разошедшихся нервов, но он обрывал себя, когда кто то другой начинал в нем так убаюкивающе думать, ибо все происходившее было правдой, и он знал это, как никто другой. «Я правильно осадил его, – рассуждал Штирлиц, чувствуя, как тело сведено напряжением, как оно ощущает тяжесть простыни, жесткость подушки и клочковатую неровность тонкого волосяного матраца. – Он может жаловаться кому угодно. Я обязан стоять на своем. Я солдат фюрера, а не политикан. А фюрер всегда говорил о завоевании восточных территорий для нужд германского п л у г а. Восток – это жизненное пространство, необходимое для выведения арийской расы. Славяне – в раскладе расовой политики – идут после евреев и цыган: неполноценное племя, обреченное на вымирание и частичное онемечивание. Неужели Омельченко не знает про это? Хотя, может, и не знает – не зря здесь издан приказ, запрещающий допуск иностранцев к партийной литературе. Наивно? Черт его знает. В чем то наивно, но по остзейской, тяжелой и медлительной, логике разумно. У несчастного эмигранта своих забот по горло, а тут еще бегай, доставай книгу! Зачем? Информация только тогда опасна, когда она целенаправленна. |
