|
– Благодарствуйте, сыт, – ответил Трушницкий. – За здоровье пани Ванды. – За здоровье, – ответил Ладислав и опрокинул чарку в свой рот, похожий на щель в копилке; такую Трушницкому подарила бабушка Анна Тарасовна, когда приезжала к ним в имение с Полтавщины, – пират с открытым ртом, в красной косынке и с серьгой в левом ухе. Трушницкий отрезал маленькую корочку хлеба, бросил в рот щепотку соли и спросил: – Каков диагноз? – А нет диагноза, – ответил Ладислав. – Знахарь не верит нынешней медицине. Он верит в Месмера. Сеанс продолжался полчаса, и матушка сказала: «Боли нет». Он заставил ее встать, и она встала. – Но пани Ванда две недели пила лекарства… – Ваши германские лекарства ни к черту не годятся! Они же не помогали матушке, ни на грош не помогли! А пришел знахарь… – Ну хорошо, а вдруг знахарь пришел в момент кризиса, когда уже сказалось действие лекарств? А вдруг получился тот случай, когда знахарь воспользовался – невольно, невольно, – заметив негодующий взгляд Ладислава, пояснил Трушницкий, – тем эффектом, который дала обычная фармакология? Ладислав затянулся, обжигая большие пальцы, и раздавил окурок о край грубо сколоченного дощатого стола. – Я теперь этому знахарю до конца дней своих поверил. Зачем веру то подрывать? – А нужна она, вера? – тихо спросил Трушницкий. – То есть? – Ладислав, словно бы ударившись обо что то незримое, откинул тело свое от музыканта. – Не понимаю. – Вера – это искушение, это надежда, пустая надежда, страх, ожидание, а в конце концов неверие, потому что в итоге каждого ждет разочарование и пустота. Лучше уж попросту жить: будет день – будет и пища. Не верю я ничему и никому, и знахарю вашему не верю. – Так ведь он пришел, пальцы растопырил, потом облился, и матушка встала! – воскликнул Ладислав. – При чем здесь ваше неверие? Позавчера мы думали, что тю тю: воспаление легких в ее возрасте известно чем кончается. А куда мне без нее? Куда? Я то еще ладно, как то продержусь, а Никитка с Янеком? – Слушайте, Ладислав, я давно хотел спросить: где ваша жена? Она жива? – Спокойной ночи, – сразу же поднявшись, сказал Ладислав. – В потемках разденетесь, или посветить? – Разденусь. Извините, бога ради, что я вас неловко спросил, – самогон в голову ударил. – А то посвечу. Трушницкий поднялся, чувствуя в теле радость. – Завидую я людям физического труда, – снова переходя на шепот, сказал он, – им и похмеляться можно, и с утра пораньше пивком побаловаться, а я как на каторге, право слово! Хоть умри, а голову имей прозрачную. – Сильно страдаете после перепоя? – Да. Тоска, и печень болит. – А вы горячих щей. Очень это облегчает страдание – горячие щи, луковица, ломоть теплого хлеба, а потом, когда прошибет и лоб помокреет, тогда полстаканчика и хрустнуть малосольным огурцом. – Искуситель вы, – вздохнул Трушницкий. – Добрый искуситель. Сказочник. Я, знаете, заслушиваюсь, когда вы своим мальчикам сказки рассказываете. Ладислав взял со стола лампу, зашел с Трушницким в его закуток с маленьким окошком, выходившим на покосившийся забор, и, наблюдая за тем, как хормейстер ловко раздевался, умудряясь бесшумно скакать, на одной ноге, стягивая широкие брюки, задумчиво сказал: – Если б я знал, кто моя жена, когда встретил ее, так либо сбежал бы от нее сразу, либо смотрел как на святую. А я на нее как на жену смотрел. Как на свою жену. Мужья, жены – это синоним собственности. |
