|
Вы, кстати, обратились по своей инициативе? – Как сказать… – замялся Трушницкий. – Вообще то больше по своей. Мой хозяин вскользь коснулся этой тяжкой для него проблемы… – Понял наконец, что только мы теперь можем помочь полякам – никто другой. – В том то и дело, – обрадовался Трушницкий искренне и открыто, не понимая в своей неискушенной радости, что обрек на смерть семью пана Ладислава. Сразу после того, как Трушницкий ушел, Лебедь позвонил оберштурмбанфюреру Дицу, резиденту гестапо, переведенному в Краков из Загреба, и договорился о встрече. Во время беседы, которую Диц предложил провести на конспиративной квартире у доктора философии Юзефа Шимфельда на улице Томаша, в доме двадцать два. Лебедь коснулся вопросов «прикрытия». – Связанные с нами поляки, – сказал Лебедь, – могут оказаться теми д ы р а м и, через которые уйдет информация. Не всем моим людям я могу открыть д а т у, господин Диц. Люди есть люди: каждый имеет своего «хорошего» поляка, жида или русского. – Мы переболели этой болезнью, – согласно кивнул Диц. – Я понимаю вашу тревогу. Предложения? – Я давно просил выделить нашим людям отдельные комнаты… – Не все наши люди имеют отдельные комнаты, господин Лебедь, не все н а ш и. Итак, предложения? – настойчиво повторил Диц. – Вероятно, тех поляков, которые были так или иначе сконтактированы с нашими людьми, стоило бы на какое то время изолировать. – У вас это уже написано? Оформлено в документ? – Нет, я, собственно, считал, что нашего разговора будет достаточно. – Отнюдь нет. Мне необходимо получить ваши соображения в письменном виде, чтобы добиться срочного решения этого вопроса в канцелярии генерал губернаторства. …Через полчаса Лебедь был на конспиративной квартире бандеровского руководства на улице Реторыка. – Конечно, – выслушав отчет Лебедя о беседе с Дицем, сказал Ярослав Стецко, ближайший помощник Бандеры. – Пусть к концу дня твое предложение будет на столе у Дица. Теперь по поводу этой Ганны, архитекторши… – Она, как утверждает Трушницкий, относится к цвету украинской интеллигенции, – ответил Лебедь. – Ты это, – поморщился Стецко, – ты брось словечко «интеллигенция». Фюрер не скрывает своего презрительного отношения к интеллигенции, и нам этому не грех поучиться. – Но Прокопчук украинка, – заметил Лебедь, – она же представитель кровной интеллигенции. – А Корнейчук с Рыльским и Тычиной – эскимосы? Или москали? То то и оно! Есть предложение ввести в обиход понятие «мыслящая группа». Понятно? Два слова не одно. «Группа» – значит подчинена кому то. «Мыслящая» – значит целенаправленная. Так то вот. С Ганной Прокопчук, конечно, подумаем. Наш фюрер, – Стецко назвал Бандеру на немецкий манер, – обещал связаться с референтом в секретариате генерал губернатора Франка – тот увлекался, говорят, архитектурой. Вроде их Шпеера. Следующей ночью Трушницкого разбудил резкий стук в дверь – приехало гестапо. Обыск в доме был недолгим, а потом пану Ладиславу, мальчикам и старухе Ванде предложили одеться и взять с собой необходимое. – Но в чем дело? – срывающимся голосом спросил пан Ладислав. – Моя мать перенесла тяжкое воспаление легких, она еще не встает с постели… – У нас хороший лазарет, – успокоил его офицер, руководивший арестом, – вам не следует тревожиться о будущем матушки. – А дети? – Пан Ладислав заплакал, и дети тоже заплакали тонкими голосками, а старуха зашлась длинным, рявкающим кашлем. |
