|
– Господин Лебедь, – спросил Микола по наивной своей молодости, – а как же так – господь наш Иисус Христос, Сын Божий, жидовской крови, а правит душами нашими, давая надежду и утешение бедным и обиженным? Лебедь улыбнулся, внимательно оглядев юное, не знавшее еще бритвы лицо парубка. – Парень, – ответил он, – Христос бескровен, он ведь – ты сам сказал – Сын Божий. – Не, – упрямо не согласился Микола (тут можно со всей искренностью говорить, не под поляками ведь, а со своими), – нет, – повторил он, – кровь у Христа из ладоней сочилась, когда калеными гвоздями распяли тело Его. – Микола, тебе не легионером, а проповедником быть… Нахтигалевцы засмеялись; дружное ржание прошло по столам, но здесь были свои, поэтому Микола тоже улыбнулся, однако упрямо продолжая свое: – Господин Лебедь, а вот когда мы под панами стонали, так ихний холоп, польский то, наравне с нами страдал… В помещении сделалось тихо. Легионеры переводили сузившиеся глаза с юного Миколы на резко рубленое, молодое еще, но в волевых морщинках лицо помощника Бандеры. – И ляхи твоего отца не теснили? – спросил после долгой паузы Лебедь. – Ну как не теснили?! – удивился Микола. – Еще как теснили! И хлеб забирали на армию, и коня! Еще б – не теснили… – Ну, – облегченно ответил Лебедь, – я об этом и говорю. Чужой по крови, он и есть чужой. – Так и у Седлецких хлеб забирали, и у Бочковского коня со двора увели! А ведь поляки! – А вот интересно, что у вас про Советы говорили? – особым, и с к р е н н и м голосом спросил Лебедь, и Микола не обратил внимания на то, как слишком уж он открыто улыбнулся ему, приглашая к откровенному разговору. – Разное говорили, – ответил Микола. – Дядька Остап говорил, что под Советами голодных нет, за школу платить не нужно, в театрах на украинском играют и что песни у них поют не хуже, чем в «Просвите». – Врет он! – жестко сказал Лебедь. – Как фамилия дядьки Остапа? – Буряк, – сказал Микола. – Остап Буряк, мы с ним в родстве. …После первого урока политики Миколу, сына Степана, восемнадцати лет и семи месяцев от роду, направили на кухню постоянным дневальным. Такому обороту дела он обрадовался, потому что ежели черпак большой, значит, и миска своя. Микола не знал и не мог, естественно, знать, что Лебедь уже обсудил его судьбу с Романом Шухевичем. Лебедь предложил вернуть парня домой, после того как легион передислоцируют в Санок, к русской границе. Однако Шухевич, побеседовав с офицером СС Крюгером, прикомандированным к «Нахтигалю», решил по иному – оставить Миколу для того, чтобы на его примере воспитать остальных. – Во Львове, – говорил Лебедь на следующем занятии, зная, что в помещении теперь одни лишь свои, н е д о у м о к кастрюли драит, – в первый день надлежит вам, хлопцы, ликвидировать комиссаров и чекистов: своих, украинских, спервоначала. Потом москалей, жидов и поляков. На каждого в день я кладу десяток. Всего вас восемьсот. За десять дней, таким образом, мы уберем всех врагов – дышать станет легче, да и место для тех наших, кто приедет следом из генерал губернаторства, надо освободить. Я главные то имена назову, а вы запомните. От этих главных круги себе разрисуете, их бесы тоже пятерками живут: вокруг главного – пять прихвостней, у каждого из этих пяти – своих еще с полтора десятка. А это легко, когда много. Один не дрогнет – другой развалится. Особенно бабы и дети: на них жмите, если тот, кто нам нужен, скрылся. |
