|
– Это рискованное утверждение, – ответил Оберлендер. – Прошу к столу, оберштурмбанфюрер. – Благодарю. – Начнем с горилки? Я готовлюсь к русской кампании: у них в отличие от нас сначала пьют, потом закусывают. – Да? – Да. И это правильней. Алкоголь дает обострение чувственного восприятия. А разве этот жареный гусь не есть сгусток чувств? Штирлиц посмотрел на породистое лицо Оберлендера и не сдержался: – Всякий молодой мыслитель обычно старается утрированно ярко излагать мысль, а сказать то нечего: философия – наука возраста. На какое то мгновение Оберлендер стал словно скованный, даже заметно было, как он напряженно прижал к бокам толстые руки, но потом, расслабившись, резко потянулся к бутылке. – В отношении молодости вы правы, – сказал он, стараясь не казаться обиженным, – и в отношении философии тоже. Но я – иного типа мыслитель: мне все смешно. Мои сентенции не что иное, как тяга к юмору, которым судьба меня обделила. Впрочем, всех немцев судьба обделила юмором: даже интеллигенты у нас сплошь серьезные, скучные профессора, страдающие так открыто, что это граничит с кокетством. – Ну, уж если откровенно, вы тоже кокетничаете, говоря, что вам все смешно. – Знаете, оберштурмбанфюрер, мне приятно с вами, – искренне сказал Оберлендер. – Вы не скрываете своей антипатии; значит, мне не надо вас опасаться – люди вашего ведомства тогда только опасны, когда они проявляют чрезмерную доброжелательность. – Браво! – сказал Штирлиц. – Это верно. Браво! Оберлендер положил Штирлицу ножку, а себе взял крыло. – Приятного аппетита! – пожелал он и хрустко разломил крыло, и в этом треске раздираемой кости прозвучало для Штирлица что то особенное, страшное – он даже побоялся признаться себе в том, что именно он почувствовал, особенно когда глянул на сильные, округлые, ловкие и мягкие пальцы Оберлендера. Внимательно оглядев крыло, тот открыл рот, белые ровные зубы его впились в мясо, и лицо сделалось сосредоточенным. Какое то время Штирлиц слышал только, что Оберлендер жевал, обсасывал, хрупал; он ел ужасно – словно работал. Покончив с крылом, он легко, словно промокашкой, тронул губы салфеткой и спросил заботливо: – Как гусь? – Великолепен. – Господи, я забыл о приправах! – ужаснулся Оберлендер. – Сейчас скажу дневальному – на кухне в рефрижераторе отменные приправы! Оберлендер вышел во вторую комнату, которая служила ему одновременно кабинетом и спальней, и набрал номер внутреннего телефона. – Микола, будь любезен, принеси мне приправы из рефрижератора! Вернувшись к столу, он начал обстоятельно прицеливаться к ножке, поворачивая в сильных пальцах кусок мяса, как ювелир – драгоценность. – Что наш Рейзер? Не мешает? Сработались? – спросил Штирлиц. – По моему, он славный парень. – Это не оценка работника гестапо: «парень» – либо возрастная категория, либо сексуальная. – Я не сказал «парень». Я сказал «славный парень». Когда офицер армии так говорит об офицере гестапо, это не сексуальная и не возрастная оценка, оберштурмбанфюрер. Это оценка деловая. – Это вы хорошо меня отбрили. Словом, сработались. – Мне не приходится, к счастью, срабатываться ни с кем из ваших. Я должен срабатываться с подопечными. Они должны помочь успеху армии, а первый успех весьма важен, ибо он носит шоковый характер. – Верно. Наши задачи находят полное понимание со стороны ваших украинских подопечных? – Цели двух людей всегда носят разностный характер, даже при видимой общности. |
