|
Ректором, а? Мне будет легко работать с таким руководителем. – Спасибо. Обдумаю ваше предложение. Итак? – Крестьянство России и Украины, в общем то, мало разделимо: культура одна и та же, корни общие, киевские. Оно поразительно, их крестьянство… Советы создали в деревне новое сознание, коллективное. Коллектив ослабляет страх крестьянина перед засухой и неурожаем. Изолированная личность с большим трудом борется за свою жизнь. Вот тут и сокрыто главное звено, за которое следует уцепиться, чтобы вытянуть всю цепь. Надо доказать славянскому аграрию, что всякое посредничество коллективной техники между ним и землей не нужно. Надо всячески стараться вернуть славянского крестьянина к идее девятнадцатого века, согласно которой единственная ценность в мире – это руки пахаря, запах конского пота и отвальная жирность весенней земли. Техника – порождение дьявола. Понимаете? Россия, которая была матерью картофельных бунтов, Россия, которая противилась новшествам, ибо они ч у ж и е, есть объект, к которому особенно приложима умная пропаганда. Нужно помнить, что история сплошь и рядом порождает иллюзии: людям свойственно искать прекрасное в прошлом, идеализировать его. Надо помочь славянам в этом аспекте – иллюзия прекрасного прошлого должна стать программой будущего. – Вы убеждены, что иллюзия прошлого победит в России иллюзию будущего? – Если наше слово будет умным – победит. Если наше слово будет произнесено их проповедниками – мы выиграем. – Кто, с вашей точки зрения, сможет проводить в жизнь «идею прошлого»? – Мои подопечные в частности, – уверенно ответил Оберлендер. – Иллюзия прошлого покоится на фундаменте национализма. – Но Советы здорово поработали над тем, чтобы национализму противопоставить интернационализм. Нет? – В общем то это верное замечание. Они работали серьезно с этой идеей, однако… – Вам кажется, что идея Советов поверхностна? – спросил Штирлиц. – Двадцать пять лет большевизма легко забудутся? – Хороший вопрос, – сказал Оберлендер и тяжело посмотрел на Штирлица. Он знал, что этот человек из разведки, и, хотя задачи его поездки, носившей явно инспекционный характер, были не до конца понятны ему, в одном нельзя было сомневаться: этот человек хочет знать правду, и он не боится ее узнавать. – Хороший вопрос, – повторил он задумчиво. – Широко распространенное мнение о насильственности большевизма в России ошибочно. Видимо, власть Советов – лучшая из всех, которая была там когда либо. Славяне персонифицируют историю. От нас будет зависеть, каким способом мы утвердим, что наш «новый порядок» лучше прежней власти. – И каким же способом это можно утвердить? – Беспрекословностью подчинения и умелой пропагандой наших преимуществ. – Вы имеете в виду социальные вообще или только бытовые преимущества? – Последние. – Значит, вы думаете предоставить славянам наши бытовые преимущества? – Ни в коем случае. Только показать. Это вызовет в них преклонение перед нашей нацией, которая всего этого добилась. То, как долго мы этого добивались, – многозначительно добавил Оберлендер, – вопрос другого порядка. – Вы смело говорите со мной. – Я получил на это санкцию, оберштурмбанфюрер. – И г р а в глазах Оберлендера была нескрываема, ибо он знал себе цену, понимая свою нужность рейху… Однако назавтра, когда Штирлиц выслушал Омельченко, кое что для него прояснилось: Оберлендер говорил лишь часть правды. Видимо, Оберлендер не успел обсудить с бандеровцами н ю а н с ы. |
