В маленьком торговом зале горели электрические лампочки, отчего выставленные в ряд нефритовые «нецке» загадочно светились, а на фарфоровых, расцвеченных золотом изделиях, играли желтоватые отблески.

Выбирая, чем бы заинтересоваться, полковник остановил взгляд на нефритовых фигурках и тут почувствовал, что кто-то подошёл и встал рядом. Иртеньев, словно рассматривая отливавшую изумрудом «нецке», повернул голову и увидал капитана Беклемишева.

Хозяин магазина был занят с покупателем в другом конце зала и, убедившись, что его никто не услышит, Иртеньев, словно обращаясь не к Беклемишеву, негромко спросил:

— Есть новости?

— Есть, и очень важные, — понизив голос до шёпота, ответил капитан.

— Ну тогда пойдёмте… — и полковник первым вышел из магазинчика, украшенного фонарём в виде дракона.

На улице Беклемишев почти сразу догнал Иртеньева. Теперь полковник, обратив внимание на то, что капитан действительно чем-то взволнован, приказал:

— Рассказывайте.

Беклемишев, поравнявшись с Иртеньевым, настороженно оглянулся, и только тогда спросил:

— Газету «Япония и Россия» читаете?

— Конечно, — Иртеньев усмехнулся. — Вас что, взволновали статьи о предстоящем демократическом переустройстве России?

— Да нет, я-то, как раз не против переустройства, — с некоторым вызовом ответил Беклемишев и пояснил: — Господин Руссель где-то речь говорил на предмет «Что дальше делать».

— Читал, — усмехнулся Иртеньев. — Но, по-моему, там, кроме обычной русской путаницы, ничего нет.

— Насчёт путаницы не знаю, а нас беспокоит другое.

— Что же? — полковник посмотрел на Беклемишева.

— О том, что среди пленных ведётся революционная пропаганда, я докладывал, а теперь мы прознали, что начались дела посерьёзней.

— Это какие? — коротко бросил Иртеньев.

— У господина Русселя есть план. Сначала организовать нападение хунхузов на сибирскую каторгу, чтобы потом во главе вооружённых пленных вторгнуться в Россию и по Транссибирской магистрали эшелонами двинуться на Москву и Петербург.

Услыхав эту действительно сногсшибательную новость, Иртеньев приостановился, покачал головой и вслух заметил:

— Да, теперь ясно, почему политическим каторжанам с Сахалина разрешено эмигрировать в Японию…

— Вот-вот, без японцев не обошлось! — с жаром поддержал его Беклемишев и добавил: — Но наши офицеры про дела господина Русселя в Америку сообщили, так что, думаем, толк будет.

— Вряд ли, — с сомнением в голосе отозвался Иртеньев и, только сейчас догадавшись, почему к нему так холодно отнеслись в Киото, замолчал.

Теперь полковнику предстояло всё это обдумать. Правда, сама цель выглядела нереальной, но если вспомнить про восстание на «Потёмкине», обстрел Одессы и газетную информацию о непрекращающихся волнениях, то к сообщению Беклемишева следовало отнестись весьма серьёзно…

Иртеньев не спеша расхаживал по гостиничному номеру. Он то подходил к окну и выглядывал на улицу, то останавливался посредине комнаты и задумчиво рассматривал лакированный столик. Да, сейчас ему было о чём подумать.

Заключение мирного договора с Россией японцы встретили с возмущением. Как сообщала та же «Япония и Россия» повсюду проходили многочисленные митинги, сопровождавшиеся к тому же акциями протеста.

Вывод напрашивался сам собой: японские газеты, охваченные победной эйфорией, искажали, а может, и намеренно скрывали истинную картину, отчего у простого обывателя создалось впечатление, будто в результате войны Россия не только уступит часть своей территории, но ещё и выплатит контрибуцию.