Впрочем, расспрашивать Русселя о прошлом, а тем более о настоящем, полковник не собирался. Он прекрасно понимал, что доктор вынужден будет посвятить в свои планы хотя бы некоторых пленных, а те, по его указке, займутся революционной пропагандой и всё, так или иначе, станет известно.

Удобно устроившись на диванчике, под стук вагонных колёс Иртеньев всё это обдумывал ещё раз, поглядывая на разворачивающийся перед ним японский ландшафт. Там, за окном, медленно проплывали то темневшие среди зелени деревьев селения, на окраинах которых вился дымок костров, то залитые водой рисовые поля, то чёрные квадраты стерни, ещё недавно золотившиеся ячменём, а то и просто одинокие крыши, поросшие ирисами.

Однако созерцание природных красот неожиданно прервал сидевший напротив доктор Руссель, обратившись к полковнику:

— Да, господин Томбер, всё собираюсь спросить, к какому выводу вы склоняетесь по поводу Цусимы?

— Цусимы?.. — Иртеньев оторвался от окна и, посмотрев на своего визави, раздумчиво произнёс: — Ну, если вспомнить, что во время Гулльского инцидента артиллеристы Рожественского палили в белый свет, как в копеечку, то на первое место я поставил бы элементарное неумение стрелять…

— Вы так считаете? — Руссель сделал многозначительную паузу и, с ноткой удовлетворения, сообщил: — А вот мне удалось узнать, что японцы придерживаются другого мнения…

Судя по тону, Иртеньев заключил, что доктор действительно узнал нечто новое, и полковник, поспешив продемонстрировать интерес, спросил:

— И каково это мнение?

— А такое, что меткость русских пушек была хорошей. Так «Микаса», «Ниссин» и «Акаса» сильно пострадали и, при других обстоятельствах, бой кончился бы иначе.

— Это как же? — теперь Иртенеьев, скептически относившийся к словам Русселя, заинтересовался всерьёз.

— Выходом японских кораблей из строя и прорывом эскадры Рожественского во Владивосток.

Интонация фразы позволила Иртеньеву предположить, что такой исход был для господина Русселя предельно нежелательным, и тем не менее полковник, ничем не выказывая своего отношения, сухо поинтересовался:

— Так почему же этого не случилось?

— Да потому, что русские снаряды, не разрываясь, пробивали японские корабли насквозь, — безапелляционно заявил Руссель, и тут же уточнил: — Правда, при ударе в броню, взрывы были.

— Да? — Иртеньев помолчал. — И чем же это объяснить?

— Технической отсталостью! — чуть ли не с восторгом заявил Руссель. — Русская империя изжила себя, и, значит, там должны произойти революционные перемены! И они уже происходят! Восстание на броненосце «Потёмкин» яркое тому подтверждение!..

Руссель, увлёкшись собственными заключениями, всё говорил и говорил, а полковник, продолжая кивать и поддакивать, напряжённо думал. Он понимал: если в словах Русселя, хотя бы половина правды, причину разгрома надо искать в другом месте…

Уже по приезде, когда их поезд остановился у вокзала в Киото, выходя из вагона, Иртеньев вскользь заметил:

— Я слушал вас внимательно, но, признаться, считаю, что даже при наличии революционной ситуации кто-то должен быть во главе.

— А они есть! Это эсеры, — с жаром высказался Руссель. — Эсеры и только они сейчас самая революционная партия в России!

Иртеньев промолчал и, оглядевшись, поманил пальцем рикшу, целый десяток, которых ловили седоков прямо у перрона. Потом, подождав, пока Руссель тоже наймёт коляску, полковник кивнул доктору и приказал ехать в город.