Киото, в прошлом резиденция японских императоров, которой почти не коснулись новые веяния, имел ярко выраженное собственное лицо. Кварталы бывшей столицы отличались геометрически правильной прямоугольной планировкой, и здесь же было множество чрезвычайно интересных храмов старинной архитектуры.

Магазинчиков, конечно, тоже хватало, а на их витринах было выставлено особенно много лакированных и бронзовых изделий, художественного фарфора и вышивок. Впрочем, старинный облик города в некоторых местах уже изменили новопостроенные гостиницы и крупные торговые дома.

Лагерь для пленных морских офицеров японцы устроили в древнем монастырском храме Хонго-Куди, обнесённом высокими стенами и расположенном близко к центру города. Для этого пришлось стоявшие в здании позолоченные статуи прикрыть досками, а террасы по сторонам здания, перекрытые выгнутой черепичной кровлей, превратить в комнатки.

Отделённые друг от друга перегородками из сосновых реек, оклеенных рисовой бумагой, они очень походили на корабельные каюты, в каждой из которых имелась койка с так называемым «москит-хаузом» — кисейным полупрозрачным пологом.

Прежде чем войти в храм, Руссель и неотступно сопровождавший его Иртеньев миновали закрытый двор, на котором густо росли японские сосны с кривыми стволами и священные карликовые деревья, и почти сразу попали в окружение офицеров. Судя по улыбкам, приветствиям, да и по общему настроению, полковник сразу понял, что Руссель раньше бывал в этом лагере, и чтобы до времени не мешать, отошёл в сторону.

В этот момент его внимание привлёк офицер, молча наблюдавший за происходящим. Улучив момент, Иртеньев подошёл ближе и наконец решился заговорить сам.

— Позвольте представиться, Томбер, помощник господина Русселя, — обратился к офицеру полковник и, сделав приличествующую паузу, спросил: — С кем имею честь?

— Лейтенант Славинский, — офицер как-то сразу подтянулся и, после заметного колебания, поинтересовался: — Что вам угодно?

— Видите ли… — полковник слегка потянул время и, решив действовать с налёта, рубанул прямо: — Скажите, лейтенант, почему вы пошли через Цусимский пролив? Разве на военном совете не высказывались иные мнения?

— Где?.. — лейтенант недоумённо посмотрел на Иртеньева, и внезапно его губы сложились в горькую усмешку. — Говорите, на военном совете? А никакого военного совета не было!

— Даже так? — полковник никак не ожидал такого ответа и, немного помедлив, всё-таки задал второй вопрос: — Простите, я понимаю, вам тяжело ответить, но всё-таки, как вы считаете, почему результат боя оказался именно таким?

На этот раз лейтенант Славинский долго молчал. По его лицу было заметно, что он колеблется, но, видимо, какие-то доводы перевесили и медленно, явно через силу, офицер процедил:

— Да потому, господин Томбер, что три броненосца никогда не могут выиграть бой у двенадцати.

— Только три? — поразился Иртеньев. — А разве адмирал Рожественский не ввёл в бой все силы?

— Адмирал?.. — в голосе лейтенанта послышалась горечь. — Да он из пяти часов боя прокомандовал только сорок минут…

Видимо, последняя фраза, заставившая снова всё вспомнить, далась лейтенанту с превеликим трудом, и, поняв это, полковник Иртеньев счёл за лучшее немедленно прекратить любые расспросы…

Слова о трёх броненосцах, с такой непередаваемой горечью брошенные Славинским, поразили Иртеньева. Ведь если это действительно так, речь уже идёт не о технической отсталости, на которую так охотно напирал Руссель, а, скорее всего, о недочётах в руководстве боем, а может, и о некоем неблагоприятном стечении обстоятельств.