— Так вот, меня интересуют причина такого небывалого разгрома. Не больше, но и не меньше.

— Зачем это вам?

Похоже, Иртеньеву удалось всё-таки удивить Русселя, так как брови доктора слегка приподнялись.

— А разве опыт Великой Армады не наводит вас на некоторые размышления?

— Испанской? — теперь Руссель даже не скрывал удивления.

— Именно, — подтвердил Иртеньев. — Когда имеешь дело с империей, прочность её легко определяется по двум факторам: армии и флоту. Разве не так?

— Так вот вы о чём… — наконец-то догадался Руссель и покачал головой. — Вы, я вижу, далеко заглядываете…

— Не без этого, дорогой Каука Лукини , — усмехнулся Иртеньев. — Ведь именно так вас называли на Гавайях?

— О, — улыбнулся Руссель. — Я вижу мистер Кеннан кое-что вам обо мне рассказал… Значит, вы мной уже интересовались…

— Совершенно верно, господин Судзиловский… Не скрою, мы кое-что о вас знаем…

— Что? — вздрогнул Руссель. — Вы, собственно, кто?

Иртеньев видел, что цель достигнута, доктор растерян и, не давая ему опомниться, добавил:

— Вы зря волнуетесь… Кстати, название «Караван Сидигейро» вам ничего не напоминает?

— Слышал… — Руссель забарабанил по столу пальцами.

— Так вот, чтобы сразу расставить точки над «i», скажу вам, что именно я сопровождал караван, причём, до самого конца…

— Так значит, значит… — Руссель запнулся. — Вы анархист?

— В некотором роде…

— Как это понимать?

— Да очень просто, — усмехнулся Иртеньев. — С возрастом взгляды человека могут несколько измениться… Но, можете мне поверить, своих убеждений с того времени, я не изменил…

Сейчас, сообщая Русселю о своей якобы принадлежности к анархистам, Иртеньев делал беспрецедентный ход. Он или сразу завоёвывал доверие Русселя, который просто должен был вести свою игру, или, если отношения доктора с японцами зашли слишком далеко, полковником обязательно поинтересуются.

Безусловно известный риск в этом был, но, принимая во внимание отношение японцев к «политическим» русским (а о нём полковник уже был наслышан), максимум, что ему угрожало, так это попытка японцев использовать и его, Иртеньева, в своих интересах. Однако именно этот расклад вполне устраивал полковника, так как любой вариант создавал ему неплохое прикрытие…

Линия поведения по отношению к Судзиловскому-Русселю, избранная Иртеньевым, оказалась на удивление верной. После памятного разговора японцы никак не проявили своего внимания, и полковник сделал правильный вывод, что, несмотря на внешнюю зависимость, доктор всё-таки ведёт собственную игру.

К тому же, беседуя с Иртеньевым, Руссель конечно же обратил внимание на то, что полковник никак не стремится разузнать планы доктора и даже не расспрашивает его о прошлых делах. Это сделало Русселя более откровенным, и он в конце концов проговорился, что в молодости стоял во главе народнической организации «Киевская коммуна».

Иртеньев принял к сведению откровения доктора и, в свою очередь, зная о подготовке очередного покушения на царя Александра по его приезде в Румынию, намекнул, что и сам был там в памятном 78 м. Этот намёк пришёлся как нельзя кстати, поскольку очень было похоже, что и доктор каким-то боком причастен к румынским делам.

Впрочем, расспрашивать Русселя о прошлом, а тем более о настоящем, полковник не собирался. Он прекрасно понимал, что доктор вынужден будет посвятить в свои планы хотя бы некоторых пленных, а те, по его указке, займутся революционной пропагандой и всё, так или иначе, станет известно.