Боевые корабли, рвавшиеся во Владивосток, не только потоплены или рассеяны по нейтральным портам. Вдобавок ко всему, адмирал Небогатов, командовавший остатками эскадры, спустил флаг, и теперь, в японские гавани один за другим входят попавшие в позорный плен русские броненосцы.

Особенно обидной Иртеньеву показалась внезапно промелькнувшая мысль, что именно сейчас в Мукдене, Ляояне и в так преступно сданном Порт-Артуре по кабакам и харчевням японцы шумно празднуют победу, а вежливые китайские мандарины, поздравляя победителей, со льстивыми улыбками низко склоняют свои украшенные шариками шапки.

Иртеньев так явственно представил себе эту столь возмутительную для него картину, что перестал замечать и несущиеся со всех сторон вопли «банзай», и оглушающую музыку.

Вообще-то у японцев столь радостное столпотворение происходило на удивление часто. Во всяком случае, эти празднества не всегда соответствовали сообщениям европейских газет, которые Иртеньев регулярно просматривал. Однако некоторые из них отдались в душе полковника резкой болью.

Так, он хорошо запомнил, как уличная толпа отмечала падение Порт-Артура. Тогда, как и сегодня, вдоль всех улиц Токио были поставлены леса и натянуты тросы для развешивания фонарей и флагов. А вдобавок по некоторым улицам ещё и дефилировало праздничное фонарное шествие.

Однако услужливая память подсказала Иртеньеву и совсем иную картину, о которой он дознался, в общем-то, случайно. Как рассказывали иностранцы, бывшие тогда в Токио и теперь обосновавшиеся вместе с полковником в Центральной, во время празднования победы под Тюренченом и начала осады Порт-Артура, произошло событие, которое при желании можно было считать предзнаменованием.

Тогда власти устроили грандиозную манифестацию с холостой стрельбой, криками «банзай» и ракетной шумихой. Напуганные всем этим лошади конной полиции, сопровождавшей шествие, калеча людей, начали бросаться из стороны в сторону, и в конце концов возникшая толкотня привела к тому, что огромное количество манифестантов попадали в старинный ров подле дворца Сёгунов.

Конечно, по ряду косвенных признаков, полковник догадывался, что японскому люду из-за войны живётся всё хуже. К тому же Иртеньев знал совершенно точно, что Япония без поддержки извне войну вести не может вообще, и тем не менее его очень удивляла царившая кругом эйфория.

Сообщения о непрерывных победах, видимо, настолько опьянили простых японцев, что они, в явном ожидании победоносного мира, воспринимали всё как должное. Кроме того, каждая значительная победа на суше или на море служила поводом для общего празднования, что конечно же укрепляло веру народа в собственную силу.

Эти размышления на какой-то момент отвлекли Иртеньева от улицы, и только случайно перехваченный презрительный взгляд, а потом и довольно явственно произнесённое слово «акачихе» заставили полковника вернуться к действительности.

Время, проведённое в Токио, не прошло для Иртеньева даром. Во всяком случае, кое-что по-японски он уже понимал, и именно поэтому совсем не случайно брошенное слово заставило полковника посмотреть на окружающее другими глазами.

«Акачихе» по-японски означало «рыжий». Так здесь называли всех европейцев, а заодно и американцев. Кроме того, Иртеньеву уже приходилось слышать нечто подобное и, ясно представив себе настроение толпы, полковник поспешил убраться в отель.

Оказавшись в номере, он, не раздеваясь, свалился на кровать и минут двадцать лежал, бездумно уставившись в потолок. Потом сорвался, схватил карту, разложил её на столе и принялся внимательно изучать словно раскрашенный лист бумаги мог дать ответ, почему случился разгром.

Упершись взглядом в узость Цусимского пролива, Иртеньев старался понять, что заставило адмирала Рожественского пойти именно сюда. Ведь тут, совсем рядом японские берега, остров Цусима, Дажелет, Сасебо, Нагасаки и прочее…

Полковник так разволновался, что, и сам того не заметив, начал думать вслух, сваливая в кучу любые вспомнившиеся названия.