Никогда — ни до, ни после — не видел Мишутка маму такой испуганной. Эта незнакомая мама рассказала ему страшную сказку про злых профессоров (страшное слово), которые хотят пробраться в сказочный мир, но сами этого сделать не могут и поэтому ищут по всей Земле детей-проводников, забирают их в свои подземные лаборатории (страшное слово), опутывают там проводами, исследуют приборами (много страшных слов), делают целыми днями уколы (самое страшное слово!), чтобы выведать у них все про сказочный мир и самим туда попасть. Поэтому Мишутка должен поскорее забыть о сказочном мире, никогда туда больше не ходить и никому никогда о нем не рассказывать, иначе злые профессора, у которых по всей Земле есть тайные глаза и уши, его обязательно выследят, навсегда утащат в свои глубокие подземелья и заколют там уколами. На этом месте мама прижала Мишутку к груди и заплакала. И тогда, ощущая на своих щеках горячие капли маминых слез, он с ужасом поверил, что все будет именно так, как она рассказала. Он не возвращался больше в свой сказочный мир, сколько брат Петя его ни упрашивал, зато злых профессоров вспоминал часто и даже видел их по ночам во сне: в белых халатах, в черных очках, со спутанными проводами вместо волос и со шприцами вместо пальцев.

Сейчас он знал, что его перепуганная мать была не так уж далека от истины: современные ученые являлись настоящими фанатиками своего дела, подлинными апологетами науки, а на переднем крае этой науки уже не одно столетие стояла проблема параллельных миров и способов проникновения в них, что дано было пока только неведомым Проводникам. Никто этих Проводников в глаза не видел, но слухи о них ходили в народе самые невероятные.

Итак, новых необычных способностей ребенок не обнаруживал, старые тоже больше никак не проявлялись; время шло, и родители постепенно успокоились, уверив себя в том, что с возрастом все прошло само собой, как проходит детская болезнь ветрянка. Но взрослый сегодняшний Михаил знал, что родители ошибались, потому что талант, как выяснилось, в отличие от ветрянки не поддается излечению, а настоящий дар не может ни с того ни с сего исчезнуть, как не может исчезнуть из груди человека вложенное туда при рождении сердце. Он всю жизнь ощущал в себе эту роковую пугающую силу — таинственный дар Проводника, чувствовал в глубинах своего существа ее постоянный рост, слышал в себе ее древний, как шорох прибоя, сладкий и властный зов, а став старше, задыхался в бредовых приливах, не находящих себе выхода из плена запуганного взрослыми сознания. Михаил боялся своего дара, относясь к нему как к врожденному недугу, и никогда даже не пробовал им пользоваться.

— Я не могу вас увести… — чувствуя вяжущее онемение, сказал он Петру. — Я не умею…

— Брось, не прибедняйся! — Петр был неумолим, отступать ему было некуда, да и незачем. — В три года у тебя это неплохо получалось, теперь тем более получится.

Онемение уже завладело языком, поэтому Михаил ничего не ответил, только отрицательно покачал головой. Выглядело это так, будто он вживается в роль партизана-подпольщика, проглотившего на допросе свою рацию. На скулах Петра обозначились желваки, прошлись туда-сюда вдоль щек и опали. За два последних года Петр, похоже, научился держать себя в руках.

— Чего ты боишься? — довольно спокойно проговорил он. — Срока за содействие? Так я тебе обещаю — если нам удастся уйти от полиции, я возьму тебя с собой; улетим вместе, заживем так, как тебе и не снилось! — Петр наклонился вперед, не спуская с брата давящих глаз.