Другой разговор происходил в палатке сержанта Кульбеды. Он увидел одиноко слонявшегося Забудкина и позвал к себе. Усадил за стол, на котором лежал разорванный конверт и длинное письмо на трех страницах. Спросил:

— Плечи-то не нажгло на землянике?.. А то смазать можно — есть у меня мазь.

— Нажгло, — пожаловался Забудкин.

Он не чувствовал боли, но хотелось ему, чтобы сержант повозился с ним, как с маленьким. И Кульбеда стал искать мазь, продолжая расспрашивать мальчишку:

— А ноги-то не сопрели?.. Тут главное носки в чистоте содержать. Стираешь носки-то?

— Дыры одни, — захныкал Забудкин. — Стирать нечего.

— Ну, я тебе свою пару дам. Мне они ни к чему — у меня портянки.

Кульбеда достал из чемодана новые носки и тюбик с мазью. Выдавив на ладонь каплю, он расстегнул рубашку у Забудкина, просунул руку за воротник и принялся втирать мазь в его сухонькие плечи и лопатки.

— Письмо вот получил, — как с другом, поделился Кульбеда новостью, не переставая разминать и разглаживать спину Забудкина. — Мне уж сколько стукнуло, а мамка, как с сосунком, в письме со мной разговаривает. И все-то ее страх за меня одолевает — не заболел чтоб, не простыл… Ноги, пишет, соблюдай в тепле и чистоте, а голову в холоде и здравии. Матери, скажу я тебе, они — загадка природы! Еда пропадет — вытерпят, воды не станет — перенесут, солнце не взойдет — выживут. А дети сгинут — зачахнут матери!.. Ты бы хоть весточку подал — мол, жив-здоров, того и вам желаю…

И первый раз не взъерепенился Забудкин, не закричал, что у него никого нет и не было. Дремотная, размягчающая теплота разлилась по всему телу и дошла до самого сердца.

А Кульбеда все говорил и говорил:

— У нас за деревней — вышка. Геологи, что ли, поставили. Высоченная!.. Как-то полез на нее Петруха — наш соседский парнишка. А мать и увидела. Хворостину в руки — и к вышке. Кричит сыну, чтоб слезал. А он возьми и попугай ее — будто ноги сорвались. И повис на одних руках, качается на перекладине. А когда спустился, у мамки одна половина головы, как была, темная, а другая — белая, как у старухи. Петруха тот сейчас тоже в армии. Дак, говорят, каждый день по письму матери шлет…

Вошел Славка Мощагин, сел на свою койку и бессознательно завертел пуговицу на куртке. Была у него такая привычка — вертеть пуговицу, когда что-нибудь не ладилось или волновало его.

Кульбеда застегнул рубашку на Забудкине, последний раз провел ладонью по его спине и подал носки.

— Смени сейчас же.

— Мне уйти? — вздохнул Забудкин, взглянув на Славку Мощагина.

— Сиди, сиди! — отозвался тот, хотя ему и нужно было поговорить с сержантом наедине, но не выпроваживать же Забудкина и из этой палатки.

Иннокентий почувствовал все-таки, что мешает, и встал.

— Да ладно, пойду.

— Не забудь про носки, — напомнил Кульбеда и улыбнулся Славке Мощагину. — Что, соколик мой, не весел, что ты голову повесил, и пуговицу терзаешь?

— Надо посоветоваться. — Славка оставил пуговицу в покое. — Вот провинился человек. И даже не просто человек, а друг мой. И от меня зависит, накажут его или нет… Вот как тут, по-вашему?

— Значит, не очень-то он тебе друг, если ты меня про него спрашиваешь, — ответил Кульбеда.

И Славка задумался. У сержанта под каждым словом всегда пряталось что-то такое, о чем стоило подумать. Друг ли Сергей Лагутин? В школе они были не разлей вода. А в лагере какая-то тень легла между ними. И не потому, что один командовал взводом, а другой отделением.