— Если бы в кадр попал объект, равный по размерам пассажирскому авиалайнеру, он был бы виден, — поведала девушка.

Семенов смотрел на совершенно обычный холм, на котором не было ни глаз, ни ожерелья, ни тем более зрачков и зубов. Даже при излишней фантазии представить здесь некое лицо казалось немыслимым.

— Этим снимком НАСА закрыло тему о существовании на Марсе объектов искусственного происхождения.

— Более чем красноречивый аргумент в пользу агентства. — Семенов помахал перед собой последней фотографией.

— О, это так, — улыбалась Елена. — Но только НАСА не смогло объяснить как минимум трех вещей. Первое: почему фотокамеры космических аппаратов, способные совершать до полусотни снимков в секунду, передали на Землю так мало фотографий — в первый раз, от «Викинга», и два снимка от «Марс Глобал Сюрвейер». Второе: отчего НАСА предпочло снять только лишь лицо, проигнорировав остальные объекты, вызвавшие не менее активные дебаты. И третье: почему Национальное аэрокосмическое агентство, никогда не ставившее перед собой цель засекречивания своих проектов, вдруг выдало в массы лишь часть снимков Сидонии и окружающей эту область Асидалийской равнины, снятых с высоким разрешением.

Семенов решил, что не станет ломать голову над ответами. Девушка сама все расскажет, когда придет время.

Джип уже мчался вдалеке от Каира на юг вдоль русла Нила.

ГЛАВА 9

Они стояли на краю нового, недавно основанного города Цеалинта, отец и сын. За стенами продолжалась обычная жизнь, никто из простых граждан не знал, какое событие сегодня произойдет. Каций не стал говорить своему народу ничего о планах Империи. Никто из правителей всей Терсы не стал распространяться… Не надо им, оставшимся здесь, считать себя покинутыми, оставленными на произвол судьбы.

В конце концов, новый Приход еще не так скоро…

Но наши потомки, рожденные здесь, на Терсе, вряд ли простят тех, кто сегодня улетит, печально подумал шламан Каций.

Кениц в новой, с иголочки форме офицера высшего ранга выглядел сейчас гораздо старше своих лет. В глазах появилось несвойственное ему выражение скорби и постоянной задумчивости. Губы стали тонкими оттого, что юный жрец постоянно сжимал их, невольно опуская уголки рта вниз.

— Что ж, — вздохнул шламан Каций, нарушив воцарившееся молчание. — Пора прощаться, сын.

Кениц коротко кивнул. Его разрывало надвое странное, двойственное чувство правильности-неправильности происходящего. Он хотел, с одной стороны, упасть на колени перед отцом и умолять позволить остаться на Терсе. Но, с другой стороны, Кениц осознавал ответственность, возложенную на него. Ответственность за свой народ, отправляющийся к чужой планете, и за веру, тысячелетиями поддерживающую духовность и нравственность людей. Кениц признавался сам себе, что боится Калиса, боится полета до него, боится неизвестности вдали от родины. Но иного выхода нет. Цивилизация людей скоро падет, и виной тому — грозная Меркаба. Еще два-три Прихода, еще несколько тысяч лет, и на Терсе не останется даже упоминания о царствовавшем здесь людском роде. Все поглотит время.

Они обнялись. Шламан трижды коротко хлопнул Кеница по спине. Старая поговорка гласит, что чем дольше прощание, тем невыносимей разлука… Шламан соглашался с этими словами.

— Будь честен и справедлив, — напутствовал он сына.

— Я буду, отец.

— Не забывай того, чему ты учился здесь… — Каций неосознанно повел рукой вокруг, словно показывая на всю Терсу. — Помни о том, во имя чего исполняешь волю богов.

— Я буду помнить, отец, — пообещал Кениц.

Винты геликоптера с эмблемой Империи уже раскрутились, тихо пели их атакующие воздух края.