Но всё оказалось совсем не так, как я предполагал.

Капитан прикрикнул на матросов, тут же прибежал толстый усатый боцман, отвёл меня по шаткому трапу вниз и втолкнул в машинное отделение.

В лицо пахнуло страшным жаром, и я мгновенно ослеп от пылающего огня и оглох от страшного грохота. У раскрытой топки, голые по пояс, метались три чёрных человека. Двое из них кидали в печь уголь, а один расшевеливал его длинным железным багром. Решив, что это чернокожие рабы, я выкрикнул приветствие. В ответ мне раздался смех. Тот матрос, что бросал уголь в топку, выпрямился, утёр рукой пот со лба, оставляя на лице светлые полосы, и я догадался, что кочегары – белые люди.

Ваня, Петя и Вася – так звали кочегаров, приняли меня как своего. Никто надо мной не смеялся, никто не издевался, а когда один матрос снова попытался дёрнуть меня за ухо, Иван показал ему кулак.

Вскоре все на судне стали звать меня Гуга, а судовой доктор, господин Фёдор Иванович Трумпель, начал учить русскому языку и записывать мои рассказы о Кении.

Когда месяцев через семь мы подошли к российскому порту, я уже неплохо изъяснялся по-русски, числился членом команды и мне даже выдали на руки жалованье и выправили паспорт! Так я понял, что, благодаря капитану Грушину, я больше не раб, а свободный человек.

Нгуги прервал рассказ и требовательно посмотрел на Анюту:

– Знаешь, что случается с диким зверем, когда его после долгих лет неволи выпускают из клетки?

Аня не знала. Поэтому отвечать не стала, а лишь отрицательно затрясла головой, укутанной в платок.

– Вот и я не знал, что, оказавшись на свободе, зверь сначала пугается, а потом начинает кусать всех подряд. И вот таким зверем оказался я.

Аня представила себе, как Нгуги набрасывается на прохожих и приоткрыла рот от удивления.

Он понял её замешательство и пояснил:

– Конечно, по-настоящему я не дрался и не кусался, но вёл себя так, словно мне всё разрешено и все люди кругом должны меня понимать и жалеть. Тем паче что как раз в это время я задумал жениться. Рассуждал я так: «Если в России всем позволено жить по своим обычаям, то наверняка и мне будет разрешено сделать то же самое». Подкреплялось моё убеждение тем, что я снял квартиру в мусульманском квартале. Каждый день я видел женщин, закутанных в покрывало с ног до головы, голопятых турок в круглых шапочках – фесках, спокойно пьющих чай из высоких стеклянных стопок, стариков, лопочущих на незнакомом наречии, и думал, что и я могу жениться по обычаям моего племени. Я был уверен, что против такого красивого сватовства, как в моём племени, не устоит ни одна девушка.

Для начала я сходил в ближайшую деревню, спрятался по всем правилам хорошего охотника, дождался, когда девицы выйдут в поле убирать лён, и тайком высмотрел себе трёх невест. Меньше, чем на три жены, я не рассчитывал. Одну жену в нашем племени имеют совсем глупые мужчины, достойные презрения. Запомнив девушек, я начал готовиться к сватовству: изготовил себе лук и специальные стрелы, тупые на конце. Сплёл из лыковой мочалки юбочку, такую, как ты уже видела, и принялся ждать благоприятного дня. По нашему родовому обряду жених должен усердно натереть жиром своё голое тело так, чтоб, увидев его, девушки замирали от восторга. В тех невест, которые приглянутся, воин пускает стрелу, бьющую без промаха. Ну, а если избранница берёт стрелу себе – то быть скорой свадьбе. Именно так я и поступил. До деревни добежал в одежде, скинул её под кустом, взял в руки лук и сел в засаду. Дождался, когда девушки, навязав лён в снопы, присели отдохнуть, выскочил на поле и давай посылать в них стрелу за стрелой. Что тут началось! Девицы переполошились, мечутся по полю, как ополоумевшие. Которые убегают, которые визжат, а которые оземь без памяти рухнули. Смотрю, издалека мужики бегут. Мне бы охолонуть да пойти на попятную, а я в раж вошёл. Жену хочу. А что до драки, то я и рад стараться кулаками размахивать – пусть невесты полюбуются, каков жених – сильный воин! За такого любая с радостью пойдёт.