– Мамуля, мы за тобой, – вклинился Костин голос.

– Теперь вижу, спасибо, господа.

Поэт снова поморщился, и женщина второй раз извинилась:

– Прошу простить, товарищи, привычка.

Она откачнулась в сторону, освобождая путь помощникам.

Желая скорее покончить с перевозкой, Нгуги упруго заскочил в вагон и без лишних слов указал на связанные тюки:

– Это грузить?

– Да, да.

Одна за другой вещи стали перекочёвывать в телегу, проседавшую под их тяжестью.

Желая помочь, Аня с трудом подняла тяжёлый рулон с плакатами и, споткнувшись, упала на одну коленку, чуть не тюкнувшись носом в чёрные мужские ботинки с галошами.

– Больно?

Вблизи своего лица она увидела глаза Кости и покраснела до корней волос.

– Нет.

– Но я же вижу, что больно, – продолжал настаивать он.

«Вот привязался», – подумала про себя Анюта и снова резко повторила: – Нет!

Грузили они втроём. Лидия Петровна лишь мешала, бестолково пытаясь помочь то одному, то другому.

Наконец, когда она в очередной раз уронила в снег полураскрытый ящик, из которого раскатились во все стороны железные колёсики с намотанной плёнкой, Костя насильно посадил её на телегу и ласково приказал:

– Жди здесь, мама, мы сами справимся.

Женщина неловко села, поджав под себя ноги, сунула руки в муфту и виновато посмотрела на Аню, пыхтящую от усердия:

– Девочка, давай я помогу.

Неизвестно почему, но, глядя на нахохлившуюся Лидию Петровну, Анюта вспомнила свою подругу, убогую Матрёнушку, и дрогнувшим от жалости голосом грубовато ответила:

– Сидите уж. Справимся без вас.

Нет, похоже, сегодня удача отвернулась от Анюты, потому что именно в этот самый момент в её ногу впилась какая-то железячка, пропоровшая насквозь тонкую сатиновую юбку.

– Ахти мне!

Юбка разошлась на две половины, обнажив круглую коленку, обтянутую шерстяным вязаным чулком. От стыда Аня не знала, куда девать глаза. Кругом стоят три мужика, а она, взрослая девчонка, коленками сверкает!

Выручил Костя. Он быстро сунул руку за пазуху драпового пальтеца с кургузым меховым воротничком и протянул Ане зажатый кулак:

– На, заколи.

Рука паренька разжалась, и Аня увидела на его ладони большущую булавку с чёрной головкой.

– Храни Господь.

Нахлёстнутые друг на друга куски ткани плотно легли один на другой, и Аня подумала, что этот городской мальчишка в щегольских ботиночках и калошах, похоже, не так уж плох.

Интересно бы посмотреть, как он агитирует народ и за что? Может попросить Нгуги остаться на завтра? Хотя он вряд ли согласится. Ишь как домой рвётся, небось, и на ночь в Олунце не останется. Но Нгуги остался.

Привезя агитпроповцев в Губком и освободившись от неожиданного задания, Нгуги устроил Аню в комнату отдыха, а сам отправился получать паёк.

* * *

Комнатка, в которую Аню определили, оказалась совсем крошечной: две кровати и две тумбочки.

Судя по всему, здесь давно не топили, и озноб пробирал до костей, даже несмотря на то что заспанная тётка, закутанная в плюшевый салоп, сунула ей в руки жестяную кружку кипятка и кусок хлеба. Хлеб Анюта сглотнула тремя кусками, а кружкой долго грела иззябшие руки, рассматривая вдавленный в металл узор с надписью: «Пей, не жалей».

Свеча на столе догорела до половины. Холод не позволял раздеться, а ложиться в тулупе на кровать, застеленную чистым покрывалом, Анюте не велела совесть. После недолгих раздумий, она прилегла прямо на пол, подстелив под себя домотканый коврик, вытащенный из-под кровати.