Подъехав к кирпичному зданию бывшего пансиона для девиц баронессы фон Гук, санная повозка остановилась.

– Нам сюда, – объяснил Нгуги. – Сейчас получим паёк, и домой.

Прищуриваясь от напряжения и шевеля губами, Анюта прочитала название, написанное на доске над входом: «Губернский комитет ВКП(б)».

Что такое комитет ВКП(б) она знала хорошо. В их Дроновку частенько наведывались заезжие уполномоченные и комиссары, для того чтобы конфисковать излишки продовольствия. В синих смешных портках, называвшихся «галифе», и с револьверами в руках уполномоченные собирали людей перед церковью, каждый раз талдыча одно и то же о народной революции, о земле крестьянам и хлебе для голодных. И каждый раз после их отъезда в Дроновке стоял плач – то утирали слёзы обобранные крестьяне, не чающие, как жить дальше.

«Интересно, что Нгуги здесь надо? – едва успела удивиться Аня, как её спутник легко выпрыгнул из саней и решительно взялся за ручку двери.

– А, товарищ Нгуги! Заходи! – панибратски поприветствовал его часовой, пропуская в помещение.

С каждой минутой Ане становилось всё интереснее. Что за человек такой, этот Нгуги?

Она думала, что он бывший раб и каторжник, – жалела его. А теперь он, оказывается, ещё и член партии, которая грабит крестьянские закрома?

Поскольку часовой выразительно показал Ане рукой на вход, она послушно кивнула и последовала за Нгуги, который дожидался её внутри.

Увидев просторный вестибюль с широкой лестницей и огромным зеркалом на площадке между лестничными пролётами, Аня мысленно ахнула.

Прежде она никогда не видела себя в полный рост, поэтому невольно замедлила шаг и придирчиво осмотрела нескладную девочку в сидящем колом тулупе, вязаном платке, сбившемся набок, и серых валенках. Девчоночье лицо Ане решительно не понравилось: щёки круглые, нос картошкой, а глаза могли бы быть и побольше – одним словом, не красавица, как дроновская соседка Ленка из Петрова дома. На миг Анюта представила, скольких девушек на своём веку отразило это зеркало, и хоть одну из них наверняка звали Аней.

Сопровождающий красноармеец выразительно кашлянул в кулак, заставив Аню покраснеть от стыда за своё кокетство. Баба Катя точно закатила бы ей подзатыльник, чтоб не пялилась без толку, куда не надобно. И правильно.

Она поспешила за Нгуги и скоро догнала его у дверей в небольшую комнату, освещённую яркой керосиновой лампой. Её свет расплывчатым кругом отражался от оконного стекла за спиной мужчины в военной форме, который вольготно сидел за массивным письменным столом.

Остановившись напротив стола, Нгуги сдержанно поклонился:

– Доброй ночи, товарищ Машкин. Приехал за пайком для товарища Свешникова.

– Вижу, вижу! – сидевший поднялся и крепко пожал Нгуги протянутую руку, вскользь покосившись на Аню: – Кто такая?

– Сирота из Дроновки. У нас теперь живёт.

– Ох, добрая душа, наш дорогой Алексей Ильич, сразу видно, большевик старой закалки. Крепкий, можно сказать, орешек! – похвалил хозяин кабинета, тяжело отваливаясь на стул.

– Сейчас выпишу вам ордерок на продукты, и можете идти к коменданту получать свою норму. Могу порадовать: решением Центрального комитета партии старым большевикам паёк увеличен.

Пальцы товарища Машкина безошибочно выхватили листок из кипы бумаг на столе, но прикоснуться к перу не успели, потому что дверь с шумом отворилась и в кабинет ввалился широкоплечий кудрявый мужчина с удивлённо приподнятыми бровями.

– Кого я вижу?! Товарищ Машкин! Какими судьбами?!

Новый гость вытащил из-за стола подрастерявшегося Машкина и принялся радостно шлёпать его ладонями по плечам, восклицая:

– Жив! Жив! Старый чёрт! А помнишь, как мы с тобой на Перекопе целую ночь самогон пили?

На какой-то миг лицо Машкина перекосила гримаса, и Ане показалось, что он действительно похож на чёрта со старой иконы Страшного суда в Дроновской церкви.