– Десятая Красноармейская, дом девять, квартира три, – он посмотрел на девушку и добавил: – Мы с женой проживаем именно там.

Брови Кудрина секунду пробыли у переносицы и снова разошлись по сторонам. Он был слегка разочарован: так это муж и жена! Ясно тогда, почему оба такие постные. Поцапались, небось, из-за какой-нибудь ерунды. Что с них взять? Оба беспартийные, мещане. Его родители если вздорили, так уж на целую неделю. И хотя женой постовой ещё не обзавёлся, но уже дал себе комсомольское слово никогда не ссориться с подругой жизни, крепить партийную дисциплину и морально не разлагаться.

Козырнув, как положено, Кудрин протянул мужчине документы и жезлом указал на переход:

– Вам туда.

– Спасибо, – кивком головы поблагодарил мужчина, а девушка так и не произнесла ни слова, покорно потащившись вслед за мужем.

Если бы постовой мог прочитать её мысли, то он увидел бы в них сплошные вопросительные знаки.

«Что я наделала? Зачем? Кто тянул меня за язык?» – мучительно размышляла Аня, идя вслед за Константином.

Мысли в голове путались, подобно ногам, которые то ослабевали в коленках, то спотыкались на ровном месте. Пару раз, когда она была готова растянуться во весь рост поперёк мостовой, Константину приходилось её подхватывать и брать за руку… Поворот за поворотом, они шли незнакомыми Ане улицами и переулочками, всё дальше уходя от Пролетарского переулка и от квартиры, в которой остались бесноваться разъярённые супруги Кумачёвы.

– Ты грамотная? Расписаться сумеешь? – вдруг спросил её Костя, не останавливая шаг.

Ане захотелось прокричать ему, что она грамотная и сумеет расписаться не только по-русски, но и по-английски, и по-французски, а ещё она хорошо решает примеры из высшей математики и любит тригонометрию. Но поскольку мрачное лицо суженого не выражало к ней никакого интереса, Аня односложно произнесла своё обычное «да».

Когда из-за серого здания, прикрывающего угол перекрёстка, внезапно засияли голубые купола, украшенные потускневшими от дождей золотыми звёздами, Константин умерил шаг, и Аня поняла, что они на подходе к дому. Идти дольше ей не представлялось возможности: тревога становилась невыносимой, заставляя сердце трепетать, словно крылья бабочки на пронзительном ветру.

Что будет, когда она останется с Константином наедине, о чём говорить и как себя вести, Аня не представляла. Подумав, что она достаточно взрослый человек, чтобы отвечать за свои поступки, Аня остановилась и решительно выдернула ладонь из Костиной руки:

– Дальше я не пойду.

Он грубовато положил руку ей на плечо и примирительно сказал:

– Не дури. Мы оба дали слово в присутствии свидетелей. Не знаю как ты, а я своих слов на ветер не бросаю.

Такая постановка вопроса Ане в голову не приходила и бросать слова на ветер она тоже не привыкла, поэтому её снова обдало холодом, а в груди образовалась ноющая пустота. Что она наделала? Она согласилась стать женой человека, которого видит второй раз в жизни!

– Вот наш дом.

Они стояли перед подъездом четырёхэтажного дома, крашенного коричневой краской. Посередине дом прорезала полукруглая арка, по бокам от которой словно в воздухе висели два небольших балкончика. Широкие окна второго и третьего этажа резко отличались от узких амбразурок на последнем этаже, венчавшем постройку.

– Там двор, – Костя кивнул на арку, показавшуюся Ане входом в неизвестность, и потянул на себя дверь, висевшую на одной пружине.

Подъезду на Десятой Красноармейской улице было далеко до парадного входа в Пролетарском переулке, поскольку признаков камина здесь не обнаруживалось, а пологая лестница не отличалась чистотой и изысканностью. С силой таща Аню за собой, как пароход тащит баржу с пробоиной в днище, Константин поднялся на второй этаж и отомкнул ключом дверь, усеянную многочисленными табличками, поясняющими: «Поповым – 1 звонок», «Сурепкиным – 2 звонка».