Среди разномастных надписей Аня успела прочесть «Саянов – 3 звонка».

Дальше она не разобрала, потому что будущий муж провёл её в полутёмный коридор, плотно заставленный вещами. Она с ходу натолкнулась лбом на цинковое корыто, висящее на стене, охнула и расплакалась. Тоскливо и безнадёжно. Сквозь слёзы Аня услышала, как Константин тяжело вздохнул, и угадала, что он поморщился, но смолчал.

Как ни пыталась Аня тихо всхлипывать и ступать на цыпочках, их услышали, потому что дверь соседней комнаты приоткрылась и оттуда высунулась остренькая женская мордочка с маленькими глазками, маленьким носиком и тонким, ярко накрашенным ротиком.

– Костя, это вы? – с придыханием пропела соседка, но увидев Аню, словно поперхнулась и, переведя дыхание, игриво поинтересовалась: – Откройте нам тайну, кем гражданочка вам доводится?

– Женой.

– Женой?

Дверь с треском захлопнулась, и Аня поняла, что ответ Константина поверг соседку в состояние столбняка.

Комната Саянова располагалась третьей по счёту. Он пошарил рукой на высоком буфете, притулившемся около двери, достал ключ и быстрым жестом распахнул дверь:

– Входи. Теперь ты здесь хозяйка.

Робко, боясь поднять глаза, Аня вошла вслед за Константином, прижала руку к заходящемуся в тревоге сердцу, осмотрелась и ахнула.

* * *

Услышав от Аглаи Сурепкиной, что Константин Саянов привёл в их дом жену, жильцы коммунальной квартиры номер три напряглись в томительном ожидании. Новость звучала настолько потрясающе, что, когда Аглая, явившись в кухню якобы попить воды, выпалила последние квартирные сплетни, вдова аптекаря, Калерия Фёдоровна, уронила в борщ своё пенсне, а молодая мать, комсомолка Пугачёва, в растерянности принялась перестирывать только что снятую с верёвки посреди кухни свежепросохшую пелёнку.

– Аглая, расскажи, какова жена у Кости? Красивая? Видная из себя?

Вопросы сыпались на Сурепкину от каждого кухонного столика, около которого стояло по хозяйке.

Всего столиков было десять. Заставленные кастрюльками, ковшиками и гранёными стаканами, они гордо несли на своих столешницах главную ценность приличной советской семьи – примус. По состоянию примуса и его марке любая горожанка с ходу могла определить, хороша ли его хозяйка и каков заработок хозяина.

В этой кухне пустовал только один столик – Саяновский. И, что греха таить, все в квартире сходились во мнении, что не за горами время, когда столик Константина переместится вплотную к столику двадцатилетней секретарши Софы Огольцовой, и она покроет их одной клеёнкой, купленной в «Хозтоварах» на углу. Поэтому, когда ничего не подозревающая Софа, сняв в своей комнате папильотки, скрученные из газеты «Гудок», явилась в кухню, там повисло недоброе молчание.

Зная, что ей идёт детское выражение лица, Софа надула нижнюю губку и широко распахнув глаза, похлопала ресницами:

– Что-то случилось?

– Да нет, Софочка, дорогая, что у нас может случиться? – жеманно ответила Аглая и, не сводя глаз с Софиного лица, известила тоном, каким сообщают о тяжёлой болезни:

– Саянов женился!

Эффект от слов Аглаи превзошёл все ожидания: несколько секунд постояв с открытым ртом, Софа закрыла лицо руками и, зарыдав, бросилась в ванную, приговаривая как в бреду:

– Вы всё врёте, врёте, врёте!

– Вот и делай после этого людям добро! – возмутилась Сурепкина, воинственно поставив руки в боки. Но увидев требующие разъяснения лица соседок, принялась рассказывать: – Видела, видела новую жиличку. Как вас вижу. – Обведя глазами притихшую аудиторию, она торжествуя сказала: – Деревня-деревней! Не представляю, где Саянов такую лапотницу выкопал. Инженер называется…

Она подчеркнула слово «инженер», чтоб слушательницы прочувствовали всю глубину Саяновского грехопадения.