Подумав, что подарок тёти Маши куда более кстати, чем роскошное фортепиано, да и ставить его некуда, Аня начала отнекиваться, но Екатерина Васильевна оставалась непреклонна:

– Инструмент ваш.

– Ну что ж, придётся Воле учиться играть марши, – философски заметил Константин, когда Аня сообщила ему о подарке, – марши сейчас в чести. Глядишь, наш сын без куска хлеба не останется.

В подтверждение его слов из радиоточки грянул бодрый ритм:

«В буднях великих строек,

В весёлом грохоте, огнях и звонах.

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна учёных!»[5]

Талантливая мелодия напористо вливалась в кровь, заставляя её быстрее циркулировать по венам, подчиняясь невидимому оркестру.

Страна мечтателей, страна учёных, – как хорошо сказано!

Аня представила, что пройдёт совсем немного времени и Володя пойдёт в школу, потом в институт и впереди у него лежит широкая дорога. Такая, какой сейчас идут миллионы сограждан.

«Жить стало лучше, жить стало веселей», – сказал Сталин на съезде партии. И действительно, после тяжёлой послевоенной разрухи двадцатых годов, жизнь понемногу стала налаживаться. Карточки отменили, все магазины постепенно наполнялись товарами, и, самое главное, людям захотелось радоваться и улыбаться.

Новый, тридцать седьмой год Ленинград отмечал с размахом, закупая новогодние ёлки и сутками простаивая в очереди за апельсинами.

Поддавшись общему настроению, Аня с Костей тоже поставили в комнате на широкий подоконник небольшую лесную красавицу. Она стучала в окно зелёными ветками и головокружительно пахла свежей хвоей и надеждой на счастье, которое вскоре обязательно придёт.

Глядя на раскачивающиеся на ветках игрушки, Аня начинала верить, что не пройдёт и года, как в их доме снова зазвенит детский голосок, а Костя тайком положит под ёлочку макет лагеря Челюскинцев или игрушечный самолёт лётчика Водопьянова.

Хотя Аня не сомневалась в том, что ребёнок снова наполнит их с Костей жизнь новым смыслом, но никогда не предполагала, что её счастье будет таким полным и ясным.

Глазами Волька удался в отца.

– Да, тут уж папа не откажется, – глядя на младенца, констатировал сосед из восьмой комнаты – толстый, страдающий одышкой завмаг Калинин.

Ане даже показалось, что его голос прозвучал чуть завистливо. Ещё бы, его десятилетние дочки даже отдалённо не выказывали своей внешностью свойств родства.

– Мальчик должен быть похож на маму, – заявила аптекарша, – помяните моё слово – в любви ему не повезёт.

– Такому красавцу, да не повезёт! – ощетинилась тётя Маша Голубева, недолюбливавшая вездесущую Калерию Фёдоровну.

Софа Огольцова выразительно повела плечиком, осуждая пустую болтовню, и на малыша смотреть не стала по причине того, что не разговаривала с соседями. Недавно она расписалась с ответственным работником горисполкома и общаться со всякой шушерой муж ей строго-настрого запретил, предупредив:

– Скажешь лишнее слово – всю жизнь будешь расплачиваться. Сама знаешь, и у стен есть уши.

Он выразительно указал пальцем в окно на огромный плакат, нарисованный на торце углового дома. На нём усталая работница в красной косынке прижимала палец к губам. А чтоб граждане поняли, к чему их призывают, понизу шла надпись: «Не болтай!», подкреплённая звонким двустишием поэта Кумачёва:

«Тайны страны не выдай врагу —

Будь начеку, всегда начеку!»

В словах новоиспечённого мужа Софочки была доля истины: уши в квартире номер три имелись, но росли они не из стены, а тайком выдвигались из комнаты гражданки Сурепкиной.