На счастье Аглаи Борисовны, её комната занимала стратегическое положение возле входной двери, что без труда позволяло хранить бдительность и вовремя сигнализировать в компетентные органы обо всём происходящем в квартире.

В списке неблагонадёжных, составленном Сурепкиной на всякий пожарный случай, Саяновы числились под номером один. Он – гнилая интеллигенция, что уже подозрительно. А про Аньку и говорить не приходится! Семь лет назад явилась сюда деревня-деревней, а сейчас нос воротит, едва здоровается. Учительница! Ещё неизвестно, чему она там своих учеников учит.

Поэтому, когда однажды очень поздно вечером в дверь позвонили три раза, как положено звонить Саяновым, Аглая Борисовна вылезла из кровати, сунула ноги в войлочные тапки и припала ухом к замочной скважине.

* * *

Запахивая на ходу жёлтенький ситцевый халатик с проступающими на груди влажными каплями молока, дверь открыла Анна.

– Ираида Марковна? Вы?

В вопросе Саяновой звучало безграничное удивление, и Аглая плотнее прижалась к двери, чуть не располосовав лоб об косяк.

– Да, я… Прости, знаю, что семь лет мы не виделись. И расстались некрасиво. – Взгляд гостьи остановился на мокром халатике: – У вас ребёнок?

– Да. Сын.

– Поздравляю, – голос незнакомки звучал безжизненно. – Анна, сейчас не время поминать старые обиды. Где Костя? Мне необходимо сказать ему, что Кумачёв арестован.

От захватывающих слов про арест Аглая пошла винтом. Не зря она не поленилась вылезти из тёплой постели и не зря стоит коленями на холодном полу: такое известие заслуживает пристального внимания. Интересно, о каком Кумачёве идёт речь? Неужели о том самом, чьи песни каждый день звучат по радио? Но какое отношение к нему имеют Саяновы? От изобилия полученной информации Аглая Борисовна почувствовала лёгкую дурноту. Понимая, что через замочную скважину много не увидишь, она без колебания распласталась по полу, пытаясь разглядеть гостью в щёлку под дверью. Живот противно холодило от сквозняка по паркету, и ночная рубашка, сбившись в комок, давила на ноющую печень, но это казалось ерундой по сравнению с предстоящими новостями.

«Удачно, что так и не собралась починить порог, сбитый ногами предыдущих хозяев», – похвалила себя Аглая. Как предвидела, что неплотно прикрытая дверь – хорошее подспорье для бдительных граждан.

В какое всё-таки интересное время мы живём! Не то, что при проклятом царизме. Хотя и при самодержавии Сурепкина в накладе не оставалась. Сначала работала смотрительницей в музее, а когда её выгнали за шантаж, устроилась кассиршей в зоологический сад.

Аглая Борисовна уловила по стуку ног, что женщины двинулись в комнату Саяновых, и решила, жертвуя собой, перенести пункт наблюдения под соседскую дверь. Стараясь не издать ни звука, Сурепкина по-пластунски поползла к заветной цели, сбивая локтями домотканые коврики у каждого порога.

К счастью, слышно было почти каждое слово, сказанное в комнате, и Аглая Борисовна затаила дыхание.

Говорила незнакомка. Сбивчиво, часто всхлипывая. Острый слух Сурепкиной уловил бульканье воды в стакане и спокойный голос Константина, сказавшего:

– Ираида, сядь, выпей воды и расскажи всё по порядку. Я ровным счётом ничего не понимаю.

– В аресте твоего отчима замешаны поэты Багрицкий или Михалков, я уверена, – глухо сказала женщина.

От названных фамилий у Сурепкиной сладко заныло в животе. Как замечательно удалось ей, простой советской гражданке, приобщиться к миру искусства.

– Не говори ерунды, – возразил гостье Константин, – с какой стати уважаемым людям писать доносы? Они и сами достаточно знамениты.

– Как ты не понимаешь? – раздался ответный визг. – Они оба завидуют Кумачёву. Завидуют и интригуют. Ходят слухи, что товарищ Сталин хотел поручить Демьяну написать песню о Стаханове! Надеюсь, тебе не надо объяснять, что после этой работы Кумачёва ждал триумф и сталинская премия.