Захлестнувшая было Константина волна надежды сменилась разочарованием, когда он увидел плотного мужчину в серой форме с накладными нагрудными карманами. Вышитая звезда на рукаве и два треугольника в петлицах указывали на то, что перед ним капитан НКВД.

Выразительные чёрные глаза под полукружьями бровей и румяные щёки выдавали в нём уроженца Малороссии.

– Товарищи медики, попрошу вас выйти.

Голос капитана звучал негромко, но твёрдо. Не глядя придвинув ногой табуретку, посетитель сел и представился, по-украински смягчая выговор буквы «г»:

– Капитан Горбенко.

Поскольку Константин насторожённо молчал, офицер свёл брови, достал из планшета на боку блокнот и задал первый вопрос:

– Назовите себя.

– Старший инженер Ленинградского проектного института мостов и туннелей Константин Викторович Саянов, – сквозь нарастающую боль в руках и ногах ответил Константин, догадываясь, что беседа продлится долго.

Она длилась не просто долго, а мучительно долго. Вольготно расположившийся на табуретке Горбенко попросил медсестру принести ему чаю и, вкусно прихлёбывая из дымящегося стакана, принялся дотошно выспрашивать каждую мелочь, начиная с социального положения дедушек и бабушек инженера Саянова.

Особенно капитана интересовало, не велись ли в вагоне разговоры вредительского характера и не слышался ли в поезде хлопок от взрыва.

За время допроса в палату один раз заглянул врач и два раза сестра, извинившись, делала Константину уколы. После уколов боль немного затихала, и мысли Константина становились яснее, а ответы чётче. Он старался отвечать максимально быстро и доходчиво, каждую минуту надеясь, что это сократит затянувшийся визит, и ему, наконец, дадут полежать спокойно.

Солнечный луч с занавесок давно переместился на потолок, а потом и вовсе исчез, уступая место густым сумеркам.

Терпение Константина стало иссякать, и он уже хотел попросить капитана продолжить разговор завтра, как вдруг Горбенко решительно хлопнул ладонью по планшету и сказал:

– Наконец, последнее. Самое важное.

Константин насторожился, и капитан сурово продолжил:

– На правительственном уровне принято решение официально не сообщать о катастрофе поезда. Поэтому я должен взять с вас подписку о неразглашении государственной тайны. Забудьте всё, что вы видели, слышали и чему являлись свидетелем. Нарушение данной подписки будет приравниваться к государственной измене и караться смертной казнью. А от себя, Константин Викторович, чисто по-человечески, настоятельно советую вам с семьёй остаться жить здесь, хотя бы лет на пять. Года до сорок второго. Чтобы не выносить сор из избы. Работы для вас, как вы понимаете, у нас хватит.

Задыхаясь, Константин смотрел на офицера в серой форме, и он казался ему огромной серой крысой, стоящей на задних лапах и требующей невозможного – вычеркнуть из памяти погибших. В голове не умещалось, как можно забыть друзей: наивную Нюсю, практиканта Володю, инженера Авдейкина…

Но под его рукой лежал листок с подпиской и, вспомнив Аню и Вольку, Саянов, морщась от боли, неровно поставил свою подпись.

* * *

Билет до узловой станции Змеевка, последней перед Первомайском, удалось взять сразу. Ехать предстояло трое суток, и Аня, оставив вещи в купе под присмотром старичка-соседа, вышла на перрон, чтобы лишний раз дать подышать Володюшке.

Нынче старый эпизод с кражей чемодана вспоминался с улыбкой. Интересно, где сейчас тот носильщик, ловко облапошивший неуклюжую деревенскую девушку? Но не уведи у неё вещи преступник, не попала бы она в услужение к Кумачёвым и не встретилась бы с Костей.

«Пути Господни неисповедимы», – как любила повторять соседка тётя Маша.

На соседний путь подошёл поезд из Москвы, и на перроне сразу стало шумно, радостно, оживлённо. Если внимательно понаблюдать за прибывшими и встречающими, то можно попробовать угадать их характер.