Улицы в посёлке Змеевке широкие, крепкие дома, как грибы-боровики, стоят под высокими соснами. Видно, не одно десятилетие назад срублены, но всё ещё хороши своей особой, сибирской статью.

– Никак, корова зимой пасётся? – удивилась Аня, завидев в огороде бурёнку с тугими боками, покрытыми густой шерстью. По колено в снегу, корова с видимым удовольствием тыкалась мордой в копну сена, лениво отмахиваясь хвостом от кружащих в воздухе снежинок.

– Знамо, коровёнка, – отозвался провожатый, – у нас, сибиряков, и коровы сибирского здоровья. Чего животин в хлеву парить? Они страсть как любят зимой снег копытить.

Повернув направо, дед Архип остановился перед просторным домом-пятистенком на высокой клети:

– Милости прошу. Ты, городская, небось, таких домов и не видывала?

– Видывала, – возразила Аня, – деревенская я. Из-под Олунца.

– Иди ты! – простодушно восхитился дед Архип, собирая в улыбку морщинки возле глаз.

Он одобрительно крякнул и сразу стал держаться с ней по-свойски, как с дальней родственницей, заглянувшей погостить.

– Любушка, принимай постояльцев! – зычно крикнул он, введя Аню в сени, застланные домотканой дорожкой.

На его зов из-за широкой русской печи, занимавшей почти полдома, выскочила худенькая старушка в цветной кофте. Увидев Аню с Волькой, всплеснула руками и суматошно захлопотала, обихаживая гостей. И так напоминала бабу Катю, что на миг Ане показалось, что она очутилась дома в родной Дроновке, и сейчас баба Катя закатит ей подзатыльник за долгую отлучку.

Вечером, когда все угомонились, и Аня, развесив у печки настиранные пелёнки, кормила сына, ей вдруг подумалось, что и её мать однажды оказалась на ночь в случайной избе и, может быть, её отец долго искал жену и дочь, ничего не зная об их судьбе. Под громкое тиканье ходиков и шёпот хозяев, обсуждавших последние поселковые новости, Аня провела беспокойную ночь и чуть свет собралась на железнодорожный вокзал узнать, не будет ли до Первомайска подкидыша. Хозяина уже дома не было. Баба Люба развела руками:

– Ушёл белку промышлять. Соскучился без дела в Ленинграде.

Она наложила Ане тарелку каши, помогла перепеленать Волю и загремела чугунами, запаривая скотине пойло.

– Куда ты теперь?

– Схожу на вокзал, узнаю насчёт попутки на туннель.

– Зря идёшь, Нюта, – сказала ей хозяйка, подливая в чай молоко. – Сиди лучше с дитём и ноги понапрасну не топчи. Не доберёшься ты нынче до Первомайского.

Сквозившая в голосе бабы Любы озабоченность заставила Аню отставить кружку в сторону и дрогнувшим голосом спросить:

– Почему?

На изменившемся лице хозяйки промелькнуло такое сомнение, что Аня замерла от плохого предчувствия и умоляюще запросила:

– Милая тётя Люба, пожалуйста, объясните. Мне очень, очень надо знать. Муж у меня там.

– Муж?

Баба Люба опустилась на лавку и затеребила концы платка, повязанного под подбородком, словно раздумывая перед принятием важного решения. После минутного молчания махнула рукой:

– Ладно, скажу, ежели мужа ищешь. Только ты помалкивай. Нам председатель сельсовета не велел никому сказывать.

– Что? Что? – поторопила разговор Аня, едва сдерживая волнение.

– Ты понимаешь, – тянула жилы хозяйка, – на литерный поезд из Ленинграда, что в Первомайское направлялся, лавина сошла. Говорят, никто не спасся. Все насмерть. Царствие им Небесное.

Аня вдруг увидела, что стол, за которым она сидела, поехал в сторону, а пол начал стремительно приближаться.

– Девка, девка, что ты?! – услышала она вскрик бабы Любы и выпрямилась. Мысли в голове плыли и вертелись. Почему-то вспомнилась песня, часто звучавшая по радио: «Нам нет преград ни в море, ни на суше».