Заря за окном занималась медленно, словно нехотя. Сначала стали видны серые доски высокого забора, потом уползла тень с собачьей будки, а когда солнце переместилось на подоконник, Аня сказала:

– Я пойду на почту. Позвоню домой. Муж обещал прислать мне телеграмму, что доехал благополучно, а он ещё никогда меня не обманывал.

– Так не звонят у нас в Ленинград. Далеко больно. В райцентр – пожалуйста. Когда связь хорошая можно до самого Свердловска дозвониться, а дальше ни-ни.

– Всё равно пойду. Дам телеграмму соседке.

– Дойдёшь ли? – с сомнением в голосе спросила баба Люба. Но Аня знала, что дойдёт, а если не дойдёт, то доползёт.

Чтобы успокоить хозяйку, она тщательно умылась, не торопясь допила чай с молоком и обхватила руками свёрток с сыном.

– Куда ребёнка? Одна сходи.

– Нет, – непреклонно сказала Аня, – только с ним.

– Ну, смотри сама, – сдалась баба Люба. – Но к обеду вертайся. Не задерживайся.

– Господи, помоги, – сами собой шептали Анины губы, пока ноги вели её по незнакомым переулочкам с придавленными снегом крышами домов.

Душа просилась в церковь, припасть к иконе, заливая слезами потемневший от времени образ Богоматери. «Никто же, бо притекая к Тебе, посрамлён отходит», – пришли на ум слова молитвы, часто слышанные в детстве в Дроновской церкви.

Когда Фимка-комсомолка, нынешняя жена Нгуги, собственными руками заложила под церковь, выстроенную купцом Весниным, кастрюльку с динамитом, Ане сравнялось девять лет.

Почти двадцать лет прошло, а из памяти не остывает, как после страшного грохота на круглом барабане купола покачнулся крест и, медленно-медленно накреняясь, рухнул вниз, заставив деревенских баб заголосить, как по покойнику.

Одна радость была у сельчан: кто-то ночью загодя вынес образа, не оставив святыни извергам на поругание, а одну, маленькую иконку святого Андрона, случайно оставшуюся висеть на стене, Аня вместе с бабой Катей закопали возле церковной оградки.

– Раз наша Дроновка в евоную честь названа, значит, не должна без покровителя оставаться, – пояснила старуха, ловко орудуя тупым заступом.

«И откуда силы взялись?» – дивилась Аня.

А после того как над иконой был посажен куст смородины – для приметы, баба Катя, охая, выпрямилась и сказала:

– Вот, Анька, я-то не доживу, но ты, али твои дети, может, и сподобятся увидать, как снова церква здесь встанет.

…Улица Юных ленинцев плавно перетекала в улицу Красного электрика, а сразу за ней бежала Коммунистическая. Где-то здесь должна быть почта. Да вот она! Почта – приземистый домик в четыре окна – оказалась в центре посёлка, напротив здания с надписью «Змеевская поселковая больница».

С колотящимся сердцем Аня распахнула тяжёлую дверь, впуская внутрь клубы пара.

Несмотря на то что почтовое отделение только открылось, там уже был один посетитель. Сквозь морозный пар Аня увидела спину высокого седого старика в тулупе до пят. Заслонив собой окошечко со служащей, он пытался что-то писать, неуклюже держа локоть на весу.

– Здравствуйте, – сорвавшимся на последней ноте голосом, сказала Аня, и, услышав её, старик обернулся.

Из-под седых волос, упавших на лоб, на неё глянули родные серые глаза Кости, и почтовая служащая сперва вздрогнула, а потом умилённо заплакала – столько боли и счастья раздалось в трёх слившихся воедино голосах: мужском, женском и детском, захлёбывающемся требовательным писком.