Рано утром папа обошёл колхозные поля, проверил коровник, попрощался с доярками и ушёл, закинув за плечи вещмешок с одной парой белья и зубной щёткой.

– Не горюйте, дорогие, – подмигнул он нам с Жоркой на прощание, – как говорят у нас в России: «Где наша не пропадала!»

Он пропал через три года на Курской дуге.

Семье пришло коротенькое извещение, где было указано, что рядовой Нгуги Мбумбович Черномордов числится без вести пропавшим.

Резкая нотка в голосе рассказчицы сорвалась лопнувшей струной, заставив Нонну Максимовну резко всхлипнуть, а Анины губы дрогнуть от сочувствия, так чётко встало перед глазами слушателей сжатое поле и одинокая фигура усталого пожилого мужчины, упрямо шагающего к военкомату с тем, чтобы больше никогда не вернуться. Проклятая война!

Минуту молчания прервала Вилена Гуговна:

– Когда-нибудь я напишу про папочку толстую книгу. Его судьба вполне заслуживает потрясающего романа.

Метнувшийся к иконе на стене взгляд рассказчицы на несколько мгновений замер около тёмного лика, словно набираясь крепости.

– И вы знаете, после папиной похоронки мать совершенно изменилась. Из крепкой и уверенной женщины – заводилы местных активистов – она в одну ночь превратилась в убитую горем старушку, и все дни стала проводить на развалинах церкви, которую сама же и взорвала в тридцатые годы. Много лет, в любую погоду, преклонив колени на острые камни, мама простаивала на обломках храма. Из рядов коммунистической партии верующую исключили, но её это совершенно не тронуло и, как мне показалось, даже обрадовало.

Твердила мама только одно: «Это я во всём виновата, прости меня, Господи. И упокой душу некрещёного Нгуги, переведи на меня все его грехи, вольные и невольные».

При воспоминаниях о родителях голос Вилены Гуговны снова зазвенел слезами, но она с видимым усилием сглотнула, прочищая горло, и продолжила уже спокойно:

– А вот ещё одна судьба, косвенно связанная с нашим городом.

Взяв со стенда потрёпанную брошюрку в дешёвеньком переплёте, Вилена Гуговна благоговейно раскрыла её на первой странице, где сквозь блёклую печать угадывалась фотография крупного мужчины:

– Это знаменитый революционный поэт Демьян Кумачёв. По документам, он приезжал в наш город пропагандировать за Советскую власть.

Глубокий вздох рассказчицы подсказал Нонне Максимовне и Ане, что судьба поэта не баловала. Они угадали.

– Как у многих людей той эпохи, его жизнь закончилась трагично, – провозгласила Вилена Гуговна. – В тридцать седьмом году Кумачёва арестовали как врага народа, и вскоре в газетах появился яркий текст.

Кончик указки экскурсовода, прочертив дугу, уткнулся в газетный разворот, накрытый стеклом:

«Мы, рабочие, инженерно-технические работники и служащие ночных смен завода “Большевик”, заслушав сообщение о приговоре по делу предателя Демьяна Кумачёва, единодушно одобряем справедливый приговор суда, применившего к убийцам, шпионам и диверсантам высшую меру наказания – расстрел».

– Но расстреляв одного поэта, власть воспитала себе другого, – указка переместилась к другой газетной полосе. – По иронии судьбы, почти с такой же фамилией. Обратите внимание на эту газету «Известия» и на то, как на расстрел Демьяна Кумачёва ответил другой поэт – Василий Лебедев-Кумач:

«Как колокол набатный, прогудела

Страна, от возмущения дрожа.

Спасибо вам, бойцы Наркомвнудела,

Республики великой сторожа!

Предателей блудливая порода

Грозить не будет жизни и труду.

От всей души советского народа

Спасибо пролетарскому суду!» [6]

Проводя экскурсию, Вилена Гуговна нетерпеливо двигалась, словно готовилась перебежать к другому экспонату.