К сожалению, я не застал дедушку в живых, потому что, когда родился мой папа, дедушке исполнилось пятьдесят лет, так что всё происходящее знаю лишь со слов отца, тоже Сергея. Если ты захочешь, я познакомлю тебя с ним.

Он снова несмело шевельнул Анины пальцы, и она так же осторожно ответила на его рукопожатие, не ответив ему ни да, ни нет.

– Красные комиссары пришли в дом к фон Гуку почти сразу после переворота.

«Именем революции, ваша квартира и все находящиеся в ней ценности конфискованы», – сказал командир бабушке Ане и дал пару часов на сборы.

«Всякая печаль и радость в руках Божиих. Придёт время, и каждый ответит за содеянное на Страшном Суде», – покорно ответила бабушка и, не став спорить, собрала в саквояж всё необходимое, что позволено было взять.

Как они узнали позже, хозяева из их дома, попытавшиеся отстоять свои права или оказать сопротивление, были расстреляны.

Устроилась бабушка Аня в бывшей дворницкой, где стояли мётла и вёдра с песком. Каморка была без окон, холодной, сырой, по стенам текло, но бабушка радовалась и такому прибежищу. Думаю, семья могла поехать к знакомым, которые не отказались бы приютить близкого человека, но бабушка боялась переменить место жительства.

– Если папа придёт с фронта, то он нас не найдёт. Мы будем ждать его здесь, – объяснила она сыну.

Боясь, что муж вернётся ночью и не сможет сразу разыскать семью, прабабушка Аня каждый день пришпиливала на дверь своего бывшего подъезда записку: «Саша, мы с Серёжей в дворницкой». Первое время новые хозяева квартиры над ней смеялись и сдирали записки. Но бабуля вешала их снова и снова. Почти целый год.

– Самое страшное – это потеряться, – внушала она Серёже и оказалась права.

В круговерти революции семьи разваливались, как размокший в воде хлеб, по улицам бегали толпы беспризорных детей, а по дворам бродили нищие, забывшие своё звание и сословие.

Швейцар из дома напротив, хорошо знавший дедушку фон Гука, подарил бабушке печку-буржуйку, переделанную из несгораемого настольного сейфа. Если бы не эта печка, то я, наверное, не появился бы на свет, потому что в холодную зиму восемнадцатого года прабабушка Аня с сыном замёрзли бы насмерть.

Кроме холода, давили голод и неизвестность. От дедушки Александра не было ни слуху ни духу. Почта не работала, транспорт бастовал.

Бабушку Аню выручала лишь вера в Бога, крепкая купеческая закваска и привычка не ломаться под ударами судьбы.

Поскольку, в отличие от тех, кто остался в своих квартирах, у неё не было вещей для обмена на продукты, она стала работать на рынке, по счастью встретив там знакомых из Олунца.

Торгуя чем придётся, бабушка получала за работу немного еды, которой им с сыном хватало, чтобы не умереть с голоду. Друзья и близкие помочь не могли, потому что оказались в таком же положении «бывших людей», если не хуже.

Конца войны люди не ждали, понимая, что прекратить войну – значит уступить немцам большую территорию и предать интересы России.

Бабушка была готова ждать мужа с боевых позиций хоть целую жизнь. Но в марте большевики заключили Брестский мир, и фронтовики стали возвращаться назад.

Поскольку железнодорожные служащие разбежались, регулярные поезда не ходили, и военные добирались к своим семьям кто как мог. Многие шагали пешком от самой Австрии и Польши. Оборванные, заросшие, исхудавшие, со споротыми погонами, они тенями проникали в город и шли по старым адресам, многие из которых уже занимали совсем другие люди.

Дедушка Саша пришёл в свой двор летом восемнадцатого года.

– Там какой-то однорукий милостыню просит, – сказала бабушке Ане прачка из подвального этажа, – шинель на нём офицерская, может, что знает про господина барона. Ведь почитай два года как вы, барыня, писем не получали.