Сами по себе эти соображения не слишком расстроили Хэка. Одно досадно: он, признанный гений своих племен, даже не попытался подумать, почему с ним расплачиваются именно монетами бургундской чеканки. Теперь, после толкования славянского оборотня, все становилось на свои места, но мог бы и сам додуматься.

Однако было бы еще лучше, если бы Хозяин соизволил с самого начала хоть что-то объяснить.

— А с тобой кто рассчитывается? — спросил он.

— Наум, — сказал оборотень вроде бы спокойно, но что-то глубокое и неудержимое отразилось в его голосе.

— Как? — ошарашенно спросил Хэк.

Ну и денек… сколько раз он за сегодня удивлялся?

— Его шкура — моя плата, — пояснил оборотень, глядя вперед. — Счет у меня к нему. Так что я его и за так порву, коли встречу. А не встречу — все сделаю, чтоб другим это удалось.

— Вот как… Немалый счет, да?

— В дюжину шкур. Я тогда щенком малым был, жили мы в лесу. Людей только за едой видел, ничему еще не обучен был… Наум всю стаю перебил, я чудом спасся…

Оборотень замолчал. Пришел и его черед удивиться самому себе. Он никогда еще не делился воспоминаниями о страшных годах, когда он блуждал по лесам, никому не нужный оборванец, жил по звериному образу, но неосознанно тянулся к человеческому жилью. Он и вообще-то не любил говорить о прошлом. Почему же теперь язык развязался? Наверное, потому что Хэк — готская бестолочь и ничтожество, и его жалость, если он вообще способен ее испытывать к кому-то, кроме себя, не будет оскорбительной.

— Ясно. Тоже, значит, бесплатно ты ему достался, — понимающе кивнул орк. — Хитер Хозяин, нечего сказать.

— Он умен, — поправил оборотень, отгоняя воспоминания. — Замысел его слишком сложен, чтобы кто-то ведал все тонкости, так зачем тебе понимать? Выполняй, что велено, не отступай ни на шаг — потом увидишь, что все было правильно.

Хэк страдальчески поморщился:

— Оставь! У нас в Готии бароны любят этак вот народишко увещевать: вы, мол, поменьше думайте, побольше трудитесь. Я тебе не смерд людской, я, троллья гниль, Хэк Полководец! Я знаю, что такое коварство, хитрость, а ты меня, ровно мытарь, увещеваешь…

— Но ведь тебе даже не верится, что девчонка может быть важна. Не думаешь, что перед князем сейчас тот героем будет, кто ему дочь вернет.

— Все равно глупо, — упрямился Хэк. — Ну, приласкает конис Хозяина — нам, оркам, разницы нет. Нас, орков, призвали крушить и убивать.

— Вас призвали помочь вендам в обмен на… — оборотень прервал себя и быстро оглянулся.

Орк тотчас напрягся, нащупав под хламидой рукоять меча, однако врагов не увидел.

— Давай-ка оставим разговоры, — тихо произнес оборотень. — У меня опять чувство слежки… Идем.

Южные ворота по случаю ярмарки держали открытыми настежь. Болеславичи стояли на страже, но скорее для вида. Остановить поток людей было бы невозможно, так что здесь мало кого задерживали вопросами. Едва ли не главной работой стражи Южных ворот было предотвращать заторы и столпотворение. Орк прошел мимо нее спокойно.

Ярмарка начиналась в городе, но не мог вместить Дивный и десятой доли ее — и выплескивался торг на Бугры, обнесенные забором, стянутые мостками, одетые помостами и срубами, цветущие сотнями и сотнями палаток, сделанных наподобие булгарских юрт.

— Ты сказал «опять», — напомнил Хэк, убедившись, что его спутник перестал высматривать неведомого соглядатая в толпе. — Когда же еще за нами следили?

— Ночью, — тихо ответил тот. — Когда нам пришлось бежать из башни. Была погоня, но отстала, и только этот, я продолжал чуять его. Потому и свернул в сторону, чтоб становище не выдавать.