Миновали ярмарку, пересекли дорогу, обогнули город с запада и, махнув через поля, двинулись к навьему становищу. Чувство слежки не возвращалось.

* * *

— Медленно помешивай посолонь, — сказал Упрям, передавая Василисе кленовую ложку на длинной ручке. — А я буду порошки пересыпать.

— Так вот, — приступила к делу княжна. — Все произошедшее — звенья одной цепи, только я никак не могу расположить их по порядку. Какую цель преследует коварный враг? Опорочить имя Наума. Для этого был состряпан навет. Однако чародей мог оправдаться — я даже думаю, очень легко, — и потому ничего тебе не рассказывал: был уверен, что настоящей опасности нет. Враг либо знает об этом, либо подозревает и посылает к Науму убийц, чтобы он никогда не сумел очистить свое имя от подозрений. А сделать это мог только тот, кто сам двенадцать лет назад продавал страшную магию Баклу-бею и подбивал молодого султана на мятеж! Так я думаю.

Несколько капель сорвались с ложки, которой Василиса стала вдохновенно размахивать, и упали на стол перед Упрямом. Ученик чародея вытер их рукавом и выразительно посмотрел на княжну.

— Настораживает то, что этот враг удивительно ловок, — продолжила та, возвращаясь к своим обязанностям. — Если вдуматься, он почти не прилагал усилий. Едва ли было трудно разжечь честолюбие молодого султана, а всю основную работу выполнял Хапа: мотался по свету, добывал запретную магию, провозил ее через славянские земли и доставлял Баклу-бею. Причем я уверена, султан сам все и оплачивал. А тот, кто свел его с Хапой. спокойненько оставался в тени…

— А почему ты уверена, что он был, этот кто-то? — спросил Упрям. Говорил он негромко, кривя губы в сторону, чтобы не дохнуть случайно на крошечные проволочные весы изящной вязантской работы, в чашечку которых по крупинкам отсыпал серебристый порошок. — Мог же султан и сам решиться на мятеж? Особенно если довелось ему повстречать Хапу, который пообещал помочь оружием?

Работа была такая тонкая, что виски Упряма покрылись испариной. Наконец, когда мера порошка уравнялась с двумя свинцовым гирьками, он шумно с облегчением выдохнул, откидываясь на спинку стула:

— Уф-ф! Ой, е…

Выдохнул-то, еще не успев откинуться… и серебристое облачко взметнулось над столом. Тьфу, пропасть, леший побери!

— Как ты выражаешься при княжне? — сдерживая улыбку, нахмурилась Василиса. Но не выдержала, согнулась пополам и захохотала.

— Зря смеешься, — проворчал Упрям, протирая стол тряпкой. — Если зелье на себя опрокинешь, волосами обрастешь. Или шерстью — точно не помню.

— Но сам-то состав ты помнишь хорошо, а, травник?

— Хорошо, хорошо. Ты не отвлекайся, помешивай. Если комки останутся, лицо бугристое будет. Да и пить такое противно.

Опять он принялся отмерять порошок, и Василиса продолжила:

— Я об этом тоже думала. И вот что мне на ум пришло: почему все-таки хана Баклу Безземельным прозвали? Случайно ли? Ведь глупо же он себя ведет: побеждает, завоевывает — и бросает все. Чурай покорил — а это край благодатный, живи да радуйся, богатая земля и странноприимная. Нет, бросил! Глупо. Если не предположить…

— Помешивай тщательнее.

— …что кто-то поставил ему условие: будет, мол, тебе помощь, если за двенадцать лет с Ордой все степи пройдешь, ударишь по ромейским царствам. Вот тогда все на свои места становится: и метания Баклу-бея, и его забота о войске.

— Все двенадцать лет единственное, о чем пекся он, это об Усилении Орды. Теперь она — страшная сила.

— Похоже на правду… Уф! — На сей раз, проявив достойную смекалку, Упрям отвернул лицо.