Ее толстая и жесткая рука тепло пожала его руку.

— Спасибо. Не называйте меня «миссис», зовите меня «ма»! Думаю, мы все равно остаемся родственниками, хотя бедной Лоррейн нет больше с нами.

— Да, ма, — ответил он. Невероятно, но от этого горького, мычащего слова на его глаза навернулись слезы.

Он обрадовался, что она отвернулась от него, чтобы заглянуть через грязное окно внутрь дома.

— Подумайте только. Он опять завалился спать. Извините, я на минутку. Я бы пригласила вас в зал, но там такой кавардак.

Она открыла сетчатую дверь и задержалась на пороге перед тем, как войти.

— Присаживайтесь поудобнее, я сейчас.

— Спасибо.

На какое-то мгновение, продолжительностью в один удар сердца, черты верхней части ее лица и челюсти осветились таким образом, что он узрел сходство с Лоррейн. Линии черепа были те же, но сковались под иной плотью — такие же нежные, трогательные и чистые, как скульптурный фрагмент молодости, застывший во времени. Именно в это мгновение ему показалось, что Лоррейн вернулась и стоит перед ним, потяжелевшая в могиле и жестоко постаревшая от бесконечных часов смерти.

Наверное, это был только обман зрения, но в нем заключалась суровая и широко захватывающая печаль глубокого внутреннего прозрения. Он более отчетливо, чем когда-либо прежде, увидел, что плоть похожа на траву, что молодость и красота непостоянны и драгоценны, что сама жизнь — скоропортящийся товар, которым надо пользоваться, пока он есть. Даже боль и печаль доставляют сладостное возбуждение, создают чувство жизни, а трудом достигаемое удовольствие, как у боксеров, — в покорности воздействию времени. Лишь потеря самой жизни является непоправимой утратой. Сожаления достойна Лоррейн, погибшая девушка, обвенчавшаяся с забвением, а не постаревшая женщина, которая родила и пережила Лоррейн и которая все еще хранила в своем увядающем теле загадочные следы молодости.

Захлопнувшаяся сетчатая дверь прервала его размышления. Он сел на изношенное брезентовое кресло, которое освободила его теща, и стал наблюдать за улицей, пытаясь оторваться от мыслей о себе, о Лоррейн и ее семье, о прошлом, о бездонных глубинах мировых страданий. Женщины прогуливали на мостовой детей и катили тележки с продуктами. Мальчик-посыльный проехал на красном, громко тарахтящем мопеде. Парализованный старик прошел мимо дома с черепашьей скоростью, переступая поочередно ногами и двумя костылями. Он был таким старым и худым, с пожелтевшей кожей, которая висела складками на его костлявом скелете, что было просто удивительно, как он вообще двигается. Он останавливался через равные промежутки времени, чтобы отдохнуть и посмотреть на солнце — запасную батарею, от которой зависел еще месяц или год его жизни.

Брет улыбнулся, глядя на старика, лицо которого было освещено солнцем, сочувствуя ему и завидуя. В таком возрасте энергия, полученная от пищи и погоды, растрачивается, чтобы пройти еще один квартал города в бесконечно медленном темпе, тем самым продлевая расстояние между пробуждением и вечным сном. Какое-то время, находясь в госпитале, он и сам был похож на старика или на младенца, который нуждался только во сне — и пище, пока восстанавливавшийся разум не вытянул его, как злой гений, из рая растительной жизни. Это было тяжелое возвращение в мир взрослых. Он все еще тосковал по теплым и спокойным дням умственной смерти и постоянной склонности жалеть самого себя. Только в последнюю неделю он осмелился вспомнить о Лоррейн, признать нелицеприятный факт, что он погубил себя из-за нее. Несомненно, годы войны размягчили его перед окончательным ударом. Именно Лоррейн оказалась человеком, который нашел роковую трещину в его защите.

Некоторое время спустя после их поспешной и нелепой свадьбы он скрывал от себя правду. В течение первых недель после расставания, когда первая физическая любовь в его жизни осталась далеко, что он особенно остро ощущал в чисто мужской атмосфере жизни на корабле, для него было важно сохранить в неизменном виде ее образ: образ хорошей девушки, преданной жены, возможно, несколько легкомысленной, но в целом здоровой и сладкой, как яблоко.