Мехмед лишь скрипнул зубами. Он решил твердо: «Сам приползет на брюхе и будет просить меня о том же, что я ему предлагал. Приползет! Я его заставлю! Или сгною в темнице!»

Мехмед решил бросить упрямого литвина в яму к осужденным на казнь узникам. Часто такой метод с непослушными чиновниками из покоренных народов срабатывал. «Сработает и сейчас», — думал султан.

— Кмитич видел жизнь при моем дворце, пусть сравнит ее с другой и скажет, что ему ближе! — усмехаясь, отвечал Кютюр Мехмед на замечание жены, что так поступать с человеком, который якобы в гостях, негоже. Султан не слушал никого, когда был зол, а Кмитич его здорово разозлил… «Или он будет служить мне, или вообще никому не будет служить», — думал Мехмед и на том решил стоять.

— Пойми, этот человек скорее примет смерть, чем решит изменить своей рыцарской чести, своему государству! — говорила Кютюр султану. — Не стоит его запугивать, он не испугается, лишь ожесточится. Уговорить нужно было…

Поздно. Терпение султана иссякло, и он просто швырнул Кмитича к смертникам.

— Пусть одумается…

* * *

В вонючей, темной и сырой яме смертников помимо Кмитича, которого, к удивлению оршанского князя, даже не заковали в колодки, сидели еще пять человек — все, кроме одного, русские: три казака, сбежавших с галеры во второй уже раз, молодой литвин Янка и его эфиопский друг Мустафа — тоже молодой парень с худым темно-лиловым телом. По-русски он не говорил и общался на турецком языке лишь с одним Янкой.

Янка и Мустафа также пробовали бежать дважды, за что их и решили предать в конце концов казни вместе с не единожды бежавшими казаками, старшим из которых был запорожец Самойло. Кажется, в обычной жизни лицом этого казака можно было пугать детей: крючковатый нос, шрам через левый глаз, злой взгляд из-под мохнатых бровей, щербатый рот, на рваном ухе большое кольцо, длинные темные усы и чуб, вечно ниспадавший на правый глаз… Ну, вылитая Баба Яга или Кощей! Впрочем, лицо Самойло вполне соответствовало окружающей обстановке и ни у кого не вызывало ровным счетом никакой неприязни. Даже наоборот, ибо этот с лицом убийцы русин был большой весельчак и вовсе не злобный, даже очень внимательный к посторонним людям человек. Он без умолку болтал, стараясь хоть как-то приободрить закованных в деревянные колодки сокамерников, если яму с отвесными каменными стенами можно было назвать камерой. Правда, веселыми были далеко не все истории Самойло. Рассказав что-то смешное и сам же над этим посмеявшись, Самойло принялся расписывать их будущую казнь.

— Нас казнят, конечно, позорно, — рассказывал Самойло так, словно речь шла о завтрашнем обеде, — будут по городу в бочке с нечистотами возить. И вот ты в такой бочке должен сидеть и стараться не показывать головы, ибо ее тут же срежет острым ятаганом палач. И в конце концов, браты мои любые, ты либо захлебываешься дерьмом, либо тебе сносят башку. Др-р! Неприятно, правда?

— А может, и не так казнят? — спрашивал его Кмитич. — Почем знаешь, что именно так?

— А вас, пан, похоже, вообще не казнят, — отвечал Кмитичу Самойло.

— Это почему же?

— Так видно, что человек вы благородный и важный. Вон, колодок на вас нет! Вас для, так сказать, страху одного сюда, видимо, посадили. А вот зачем это сделали, то, может, вы нам сами расскажете?

Кмитич вздохнул, не видя смысла что-то скрывать от этих обреченных людей.