А вдруг бы они задумались: «Неужто он был несчастлив?» Иногда я говорю им о своих старых печалях – сколько бы я ни твердил себе: «Нет, это все твое, вот и держи это при себе, других твои несчастья не касаются, им не надо знать», – все равно иногда вырывается. Трудно все время молчать. Так что, может, кто-нибудь из них скажет: «Когда-то у него был сын, а теперь его самого больше нет» или «Что-то было у него на сердце, у бедного старого раба».

И они вспомнят историю о том, как одного человека забрали из дома, от жены и младенца, когда все только началось. Забрали из селения, которое называло себя городом ради того, чтобы иметь собственного божка. Они с божком и ушли оттуда вместе: бог – как заложник, человек – как раб.

Потом они доложат начальству, что умер тюремщик – мне это слово нравится не больше, чем тебе, но между собой они зовут меня или так, или просто – раб. И будут ждать и выполнять мои обязанности до тех пор, пока не пришлют кого-то мне на смену.

Да, на твоем месте я бы надеялся, что это случится еще не скоро! Представляю, как они будут тебя полировать, эти молодые грубияны, или жечь твои благовония. Ох, горе! Даже смех берет.

Нечего так на меня смотреть. Я не собираюсь идти топтать грязь, хоть и устал от всего порядком.

Ты добрый. Я вижу это по едва заметной косинке в твоих глазах. По той задумчивости, с какой ты смотришь в небо. Что это у тебя в руках – оружие или крюк для ловли зверей? Или шест, чтобы ощупывать им дно ручья?

Я намотал на дерево немного лимонной кожуры. Запах резковат, но, надеюсь, тебе понравится.

Доброй ночи, бог.

Конечно, можно украсть из оружейной какой-нибудь кинжал, но что потом? Мимо солдат ведь не пройдешь. К тому же они теперь вроде как земляки мне.

Из города иногда приходят офицеры. А еще жрецы и предсказатели. Нечасто, а так, если надо устроить новых заложников, провести церемонию, отметить годовщину. Ходят туда-сюда и поют: «Лу, лах, кайя, лу, лах» или что-то вроде. Мелодию давным-давно можно было запомнить, песня почти всегда одна. Но я не хочу. Мне петь не положено. Зато забавно смотреть, как бормочут слова солдаты.

Один раз пришла верховная жрица со жрецом, и они запели другую песню. Стояла жара, несмотря на облака и грозы. Я был почти такой же мокрый, как они, хотя и следил за ними отсюда, из-под крыши; пот лил с меня ручьями, пока я переходил от окна к окну. Они были старые, старше, чем я сейчас, он был весь в синяках, руки-ноги в царапинах, она тяжело дышала, и все же по каменной лестнице наверх, к капитану, они взбежали резво.

Разговаривали в оружейной. Я принес им вино и специально замешкался, чтобы послушать. Боговдохновенные молчали. Жрица упорно смотрела на грозу.

– Мы их догоним, – сказала она.

– Что, прямо всех забрали? – спросил капитан. Она ничего не ответила, и жрец, помешкав, кивнул.

– Они хорошо дерутся, – сказал он.

Мы снова воевали. Это была совсем маленькая война против умирающего порта. Наши батальоны вихрем пронеслись по течению реки и вдоль побережья. Но противники послали к нам своих переодетых лазутчиков. Те убили стражу и забрали наших богов.

– Так это все из-за них? – спросил капитан и показал в окно на горячий дождь. Старый жрец потер глаза и стукнул кулаком по столу. Жрица оскалила зубы.

Встревожился ли я? Так, самую малость. В конце концов, наши боги под надежной защитой, наши солдаты хорошо обучены, наш город укреплен.