А ты чувствуешь свой народ? Чувствуешь, как поклоняются тебе твои люди? Что они делают – грустят? Рвутся в бой? Или боятся тебя? Достигают ли тебя их молитвы?

Смотри, солнце опять садится – кто-то другой держит его в своей длани. Только не рассказывай жрецам, что я это говорил. Хотя кому какое дело, что там бормочет в своем углу одинокий старик? Солнце уходит, остаются лишь тени, подобные гигантским камням.

Как ты? Одинок? Или одиночество тебе по вкусу?

Можешь не отвечать.

Знаешь – не сочти мои слова за жестокость, просто я слишком стар, чтобы говорить неправду, – но я смотрю на тебя и вижу, в чем твоя беда.

Ты не страшный. И дела твои, надо сказать, так себе.

Много разных богов перебывали тут у нас, наверху, попадались и такие, которых мне было не поднять в одиночку, а ведь я был когда-то силен, не то что сейчас. Они были одного роста со мной, закованные в тяжелые металлические панцири, а драгоценностей на них было столько, что и не счесть.

Нет, я не говорю, что ты тут самый примитивный. Однажды наши войска захватили деревню – правда, ее жители называли ее городом, ну тут уж я извиняюсь: кучка хижин среди болотных топей, на опушке мертвого леса. Солдаты захватили их божка и привезли сюда, чтобы держать их в подчинении.

Я жалел его. Он был из дерева и глины, размером с мою руку, и такой потертый, что и не разобрать было, кто он или что. Возможно, когда-то у него была бронзовая маска, но это было давно. Он смотрел на меня тусклыми зелеными камешками глаз. Да нет, из гальки, из простой полированной гальки. Прямо сердце кровью обливалось.

А они любили его, своего бедного болотного божка. Они его любили и, точно тебе говорю, не знали, как им быть, – глядя на него, я видел их смятение. Они гадали, то ли им сдаться и попросить своего бога назад, то ли продолжать сражаться – они тогда еще вели против нас партизанскую войну: разбили в своем мертвом лесу лагерь и стреляли в наших солдат с верхушек ни на что больше не годных деревьев-призраков.

Я кормил его дымом так же усердно, как кормлю тебя. Они, разумеется, сдались.

Наши жрецы вернули его им. Со всем должным почтением. Маленький уродец. Надеюсь, он хорошо правит своим клочком мокрой земли и дает своему народу достаточно рыбы.

Так что не буду утверждать, что ты самый слабый бог из всех, за кем мне доводилось приглядывать. Я ведь всего тебя простучал ногтями. На тебе довольно толстый слой металла с изрядной примесью золота. Агаты на твоем лице невелики, но искусно отшлифованы. Резьба по кости просто изысканная.

Но все равно, ты мал, и родина твоя тоже. Не сочти за оскорбление. Твои люди хотя бы поклоняются тебе? Освободить тебя они не могут. Глядя на тебя, можно подумать, что ты у них приставлен надзирать за чисткой каналов. То-то они, наверное, заросли теперь без тебя. Извини. Такое поклонение, наверное, только раздражает.

Я говорю тебе это для того, чтобы ты мог передать мои слова своим людям, тем, что оплакивают тебя в твоем храме.

Пошли им сны. Ведь то, что ты посылаешь отсюда в направлении запада, это сны? Или летучие мыши? Вели своим людям сдаться, пусть они ведут себя смирно, платят дань. Им не будет плохо. Зато они смогут прийти и забрать тебя.

Я знаю, что ты добрый. Спасибо тебе за это, ты ведь не можешь запретить мне говорить тебе спасибо. Я здесь уже давно и вижу тебя каждый день. Я знаю, что ты суров и даже ревнив, и все же я знаю, что ты добр ко мне. Для этого не нужны слова. Ты – добрый бог.

Бывает, солдаты со мной разговаривают, они не злые. Иногда мы сидим вместе, они расспрашивают меня о тех, кто был тут раньше, и сами рассказывают мне, что творится в городе. Я готовлю им еду, наливаю вино; бывает, они и мне чуток плеснут, разбавленного, с водой или с молоком.

Выйди я из башни на улицу и ступи обеими ногами на здешнюю землю – что мне запрещено, – то им пришлось бы исполнить приказ, и мне кажется, они сделали бы это без радости.