Твои почитатели идут. Я знаю. Пойдем со мной наверх.

Они идут, чтобы купить твою свободу, ты, маленький тяжелый божок. Твой город станет колонией, а твой народ получит тебя обратно.

Входи. На полу просто дерево. Серебро давно собрали и унесли, все, до последнего кусочка, чтобы наделать из него новых богов для города. А дерево я не убираю специально, для памяти. Чтобы было что загонять себе под ногти.

Ты не знаешь моего имени, а я не знаю твоего. Но это неважно. Слушай лучше, что говорит тебе то сердитое облако, что бормочут звери на гребне холма.

Не могу вспомнить: то ли это человек разрушил жалкого божка, то ли бог освободил того, кто в него верил, забрав его плоть и кровь?

М-да.

Давай, я поставлю тебя вот тут, и ты поговоришь с солнцем, которое уже скоро выйдет, ты будешь вопрошать его своим неподвижным золотым ртом, а оно отвечать тебе своим жаром. Сейчас я тебя опущу – ну и дрожат же у меня руки! – но не в альков, рядом с обломками старого бога, а вот сюда, на карниз, на самый край, подальше, пусть тебя там ласкает ветер. Что, не больно от его ласк? Нет. А остальное ты вытерпишь.

Снова они назовут меня безумцем. Вон они, идут, те, кто в тебя верит. Да, и вот еще что: не бойся, ты готов, и никто уже не сделает ничего ни за тебя, ни для тебя, ты сам все сделаешь, ведь ты бог, и пути твои неисповедимы. Сейчас я отодвину тебя еще на волос дальше, чтобы птицы приготовились тебя принять.

И не сочти, пожалуйста, за грубость, если сейчас я оставлю на твоем затылке след от смачного поцелуя и сразу повернусь к тебе спиной. Это твое причастие. А я буду скакать и прыгать – э-эх, старые мои ноги! Пол вибрирует, он дрожит все сильнее и сильнее – это приближаются солдаты и твои верующие. Не грусти, ты же все равно ничего не видишь – ты стоишь к нам спиной.

От моего танца сотрясается башня. Ты дрожишь на своем пороге.

Они зовут тебя! Как им грустно видеть твое падение!

Зато тебе больше не грустно. Спасибо тебе, добрый бог.

Итак. Перья твои, точно горы, или кинжалы, расчехленное золото? Лети.

Пойна кулли

Джоанна привезла Мел в Дрезден, во Фрауенкирхе. Поездка была рассчитана так, чтобы совпасть с ежемесячной англиканской вечерей.

– Что, одних бомб не хватило? – прошипела Мел. – Теперь еще и англиканство в ход пошло?

Люди вокруг стали оглядываться.

– О господи, – прошептала Джоанна, смеясь и одновременно качая головой. – Заткнись ты.

Оставив Дрезден, они больше часа ехали по оживленному шоссе через города-спутники, которые все редели и мельчали. Наконец они кончились, и началась открытая, холмистая местность. В небе висели низкие облака. Мел и Джоанна включили в машине музыку, которую всегда слушали в горах, хотя здесь их окружали только холмы.

– А теперь сворачиваем в лес, – сказала Джоанна и сложила пальцы в знак, предохраняющий от ведьм.

И они поехали мимо Тарандта, через очень красивый лес на юг, к Фрайбургу. Вдоль дороги везде стояли деревья. В подлеске блестели ручейки. Иногда лес расступался, в прогалинах мелькали сельскохозяйственные постройки, и медлительные животные поднимали головы, чтобы взглянуть на Мел и Джоанну.

В одном ярмарочном городке Мел зашла в лавку купить хлеба, сыра, вина и мяса и, воспользовавшись случаем, заговорила с хозяйкой на ломаном немецком. Та никак не отреагировала, даже не улыбнулась. Выйдя из лавки, Мел увидела на той стороне проулка кошку, которая торопливо шла куда-то по вершине каменной изгороди. Какая-то женщина средних лет, в мешковатом платье, кивнула рослой молодой англичанке.

– Шпионишь за местными? – сказала Джоанна.

– Просто отвечаю на приветствие вежливой фрейлейн, только и всего.