— Все равно какой, — небрежно ответил Валя. — Разумеется, за наличный расчет.

То, что мы услышали, было столь же холодно, сколь и категорично. Матуа сказал:

— Уважаемые товарищи… Здесь контора завода… Ларька у нас нет…

И замолчал.

Я пробормотал что-то насчет того, что нас, дескать, интересуют скурчинские рыбаки. Нам, естественно, захотелось, дескать, явиться сюда.

Матуа аккуратно выпустил струйку дыма прямо перед собой, не прерывая наблюдений за линией горизонта.

— Я здесь работаю, — сказал он, — ровно шесть месяцев и три дня. Я был директором раймага в Очамчире. Меня знают в Министерстве торговли. В райкоме. — И неожиданно поинтересовался: — Вы рыбу любите, уважаемые товарищи?

— А кто же ее не любит? — простодушно вопросил Валя.

Матуа царственно повернулся к нему всем корпусом. (Горизонт, разумеется, остался в эти мгновения без наблюдателя.)

— Кто не любит? — сказал Матуа. Его лицо приняло каменное выражение. — Кто не любит?.. Я не люблю, уважаемые товарищи.

Чего не ждали — того не ждали! Валя всплеснул руками и чуть не покатился со своего ящика. Я был потрясен: рыболовецкий начальник, ненавидящий рыбу! Скажем прямо: ничего себе явленьице. Так и просится в фельетон. А может, это шутка?

— Разве это удивительно, уважаемые товарищи? У меня холецистит. Один врач даже выразился так: цирроз. Эта болезнь есть самая страшная. Я ем только отварное. Надо в день питаться пять раз. А еще лучше — шесть. Понемногу, уважаемые товарищи. Хорошо, что рыбы нет…

— Как нет?

— Вот так, уважаемые товарищи, нету.

— В море нет?

— Конечно, в море. А на суше рыба не проживает. Я вам скажу откровенно: море тоже влияет на человека. Вы знаете морскую болезнь, уважаемые товарищи?

Мы дружно закивали.

— Это, знаете, кишки выворачивает. Кишки можно полоскать, как белье. Уважаемые товарищи, когда болеешь этой мерзостью, не только жить не хочется, но даже сдыхать противно. Вы думаете, эта болезнь приходит только во время шторма?

— А когда же? — Валя нервно заерзал на ящике.

— Это неточно. Еще хуже вот такое море.

Матуа указал пальцем — почему-то большим пальцем, а не указательным — на распахнутую дверь конторы, туда, где синело тишайшее море.

Мы с Валей многозначительно переглянулись.

— Такое море чем опасно? — невозмутимо продолжал рыболовецкий начальник, куря папиросу торжественно-медленно. — Думаешь так: сейчас похожу на сейнере. А как начнется качка, ты словно в абхазской люльке лежишь, завернутый в пеленки. Рукой, ногой шевельнуть не можешь. Как дурак лежишь. Только, извиняюсь за это, рвешь, как последняя сволочь. Это разве дело? Я вам, уважаемые товарищи, скажу так: море — опасная вещь. Скажу почему: если сейнер перевернется? Или, скажем, баркас? Что тогда, спрашивается, уважаемые товарищи?

— Плыть придется, — ответили мы, как ученики на уроке.

— Правильно, — сказал Матуа. — Надо плыть. Я теперь знаю: есть стиль брасс, есть саженка, есть баттерфляй. Может, стилей много, а жизнь свою, извиняюсь перед вами, спасать надо. При чем здесь стиль, если плавать не умеешь?! Я всегда был в номенклатуре. Я скажу прямо, по-товарищески: я здесь шесть месяцев и три дня, а работаю как будто всю жизнь… И потом… эти рыбаки. Их мало, но все они грубые. Если их один день не выпустишь в море — они ругаются. Извините, товарищи, но за такие слова человека стреляют. У нас. В горах. А я должен все это слушать. Нет, я уже подал третье заявление.