— Что же вам сказали? — спросил я.

Матуа величественно загасил папиросу, основательно помяв ее о стенки массивной пепельницы.

— Что ответили? На мои заявления? — Он подумал. — Меня все знают. И в райкоме. И в министерстве. Я же двадцать лет в номенклатуре. Сказали, что так просто этот вопрос решать нельзя. Я понимаю: надо работу подобрать, надо проект решения подготовить, надо согласовать и по партийной и по советской линии.

— Ясно, — сказал я.

— Не так просто, — заключил Матуа. — Я так думаю: проведу я, значит, ремонт рыболовецких приспособлений и осеннюю путину проведу — и опять подам заявление. В райкоме меня хорошо знают. Там у меня знаете сколько друзей? — И опять улыбка, которая мгновенно сменилась скорбью Данте. — Я лично буду руководить осенней путиной, если не уйду до того. Вы знаете, уважаемые товарищи, что такое море?.. Опасная штука. Я в детстве чуть-чуть не утонул. С тех пор не могу его видеть. У меня начинает сердце стучать, когда я приезжаю в контору и вижу воду. А когда рыба попадается на глаза, меня, извиняюсь, начинает тошнить.

Матуа, видимо, что-то вспомнил. Включил рубильник. Вскоре что-то загудело, и начальник взял в руки микрофон. Приосанился и важно произнес:

— Алло, алло! Я — «Камбала»! Я — «Камбала»! Прием!

Он это повторил несколько раз. Я уже заподозрил было его в мистификации, ибо трудно предположить, что железный лом может когда-либо заговорить, если даже об этом его попросит сама камбала. Но не тут-то было! Репродуктор гаркнул из паутины, украсившей весь правый верхний угол конторы:

— Я — «Форель»! Я — «Форель»! Прием!

Матуа кашлянул:

— Слушай, Ризабей, как дела?

— Хорошо, — ответил Ризабей жизнерадостно. — Живем, хлеб жуем. А ты?

— Я уже жевал хлеб. Прием!

— Слушай, Темраз, у тебя, говорят, хорошее вино и козленок имеется… Прием!

— Ты не ошибся. Приезжай! А если хочешь, есть и телячья лопаточка.

— Телячья? Я — за! Прием!

— Ты уже свободен?

— Как птица.

— Я — тоже.

И в эфире два рыбака условились о встрече.

Во время радиоразговора товарища Матуа появился какой-то рослый детина в брезентовой одежде. Он сжал мне руку до хруста и назвался Дионисием Кацба.

— Приехали отдыхать? — спросил он.

— Да, — ответил я, — отдыхать.

— И познакомиться с рыбаками, — добавил Валя.

Кацба удивился:

— Здесь? С рыбаками?

— А где же?

— В море! — отрезал Кацба. — Здесь только директор. — И буркнул вполголоса: — И сами видите какой…

Матуа как раз закончил беседу. Он представил нам Кацбу как лучшего рыбака. Дескать, давно портрет Кацбы висит на доске Почета в Сухуми. Дескать, Кацба лично знаком с каждой рыбой в Черном море.

Кацба был смугл, от него пахло солью и водорослями.

— Это совсем другое дело, — шепнул Валя.

Кацба, мне кажется, демонстративно стал спиною к Матуа и сказал нам:

— Ребята, если хотите в море, приходите на берег ровно в пять ноль-ноль. Вот и познакомитесь с рыбаками! До встречи!

Он взвалил к себе на плечи какие-то снасти и понес их к дороге, где его поджидал пикап…

— Передовой рыбак, — без энтузиазма сказал Матуа.

Мы не смели долее беспокоить величественного Нептуна и покинули его обитель, поблагодарив за беседу.