Келеш уже не владеет собою. Он бледнеет, бормочет что-то бессвязное.

Все слушают молча, затаив дыхание. А Саатбей вертится, словно волчок, ищет поддержки у князей. «Были бы здесь Маршаны, — думает он, — мы поговорили бы с тобой!»

Это был настоящий поединок, очень опасный: стреляет этот — отвечает тот, бьет тот — в долгу не остается этот…

— Доколе мы будем гнуть наши шеи? — кричит возмущенный Саатбей.

— Перед турками?

— Нет, перед тобой!

— Пока не переведутся султаны. Я это заявляю при свидетелях и не отступаю от своих слов. Понял?

— Нет, и не желаю понимать!

— А ты когда-нибудь спрашивал себя: почему султаны грабят нашу землю, наших людей?

Лицо Саатбея зеленеет. Он кусает себе губы.

— Ты поздно задаешь этот вопрос, — говорит он. — В чужом глазу ты замечаешь соринку, а в своем бревна не видишь. Ты первый пленнопродавец среди нас. Ты сам разоряешь и нашу землю и наших людей!

Саатбей указывает пальцем на Келеша, будто целится в него из пистолета. Слова эшерца словно пули и, видно, бьют не в бровь, а в глаз: Келеш белеет, как бумага…

Александр Ачба пытается смягчить противников.

— Все мы грешны, — говорит он, — но, право, нет ничего зазорного в пленнопродавстве. Без этого казна давно опустела бы…

— Верно, — подтверждает Келеш.

— Русские быстро отучат тебя от этой привычки! — восклицает Саатбей.

— В мои дела никому не позволено совать свой нос, — отвечает Келеш.

— Ты нам ровня, а ведешь себя словно бог.

— Я не бог, а всего-навсего старший среди вас.

Аслан и Георгий придвигаются поближе к отцу, а князья Диапш-ипа — поближе к Саатбею. Того и гляди передерутся князья Чачба и Диапш-ипа.

Келеш кричит:

— Послушай, я требую повиновения! Я требую прекращения всякой связи и с Маршанами и с турками! Я требую…

— Повиновения? Пожалуй, ты с удовольствием запродал бы всех нас, будь на то твоя воля…

Саатбей смеется, обнажая хищные зубы. Нет, Саатбей не простой орешек, и Келеш, пожалуй, обломает об него свои клыки…

— Мы, — говорит Саатбей, — равные. У тебя с султаном свои счеты, а у нас — свои…

— Саатбей, мне надоели твои выходки. Я требую повиновения, благоразумия!

— Нет! Нет! — вопит Саатбей, хватаясь за кинжал. Его тонкий голос напоминает женский крик. — Нет! Нет!

— Вы видите сами, — обращается Келеш к присутствующим, до какой наглости дошел этот наймит султана.

— Я? Я наймит?

— Да, ты!

Александр Ачба успокаивает Саатбея.

— Оставь меня! — вопит Саатбей.

Гости сжимаются плотным кольцом, в середине которого, словно борцы, стоят друг против друга Келеш и Саатбей. Противники до крайности ожесточились, — это ясно для всех. Келеш упрямо твердит: «Единение, послушание! Единение, послушание!» А Саатбей брызжет слюной и судорожно хватается за кинжал.

— Успокойтесь, — говорит Александр Ачба, — сейчас не время для вражды.

— Нет, я требую ответа! — возражает Келеш. — Я требую именно сейчас…

Саатбей не дает ему договорить фразу. Он поднимается на цыпочки, вытягивает шею, как индюк.

— Нет! — визжит он. — Нет!

— Повтори-ка еще раз!

— Нет, нет и нет!

В это мгновение на глазах у изумленной знати блеснула шашка, блеснула, словно молния из мрака, и непокорная, горячая Саатбеева голова покатилась на дубовый пол.