Я тут же вошла в комнату. Он этого наверняка не ожидал.

Некоторые мужчины поражают меня своей толстокожестью. А еще больше — автоматичностью поступков.

Вернувшись домой после телевизионного сеанса у Махти, я сказала себе так: «Нурбей Ясонович, если только он верен своей натуре, непременно постучится ко мне. Такого сорта мужчины не прощают женщине даже малейших обид. Тем более если они пьяны». Я, не раздеваясь, погасила лампу.

Старуха давно улеглась. Она мирно почивала, не подозревая, в каком тревожном состоянии пребывает ее жилица.

Было уже за полночь, когда Нурбей Ясонович хлопнул створкой ворот и тяжело поднялся по лестнице. Он постоял на крыльце, очевидно в нерешительности. И случилось в точности так, как я предвидела: он постучался ко мне. Автомат сработал! В то же самое мгновение я открыла дверь и появилась перед самым его носом.

Он отпрянул от неожиданности.

— Наталья… Андреевна… — с трудом ворочая языком, выговорил Нурбей Ясонович. Он пошатывался. — Наталья… Андреевна… Извините… Извините…

— Поздновато заявляетесь в гости, — сказала я строго. — Ошиблись дверью.

Он перешел на шепот:

— Хочу поговорить…

— Слушаю.

— Там… Там… — Он попытался пройти в комнату.

— Нельзя!

— Что такое?

— Нельзя!

— Гостя не пускаешь?

— Не пускаю.

— Интер-ресно.

Нурбей Ясонович попятился задом и неожиданно двинулся вперед.

Тут я толкнула его в грудь, и он вылетел за порог.

Я захлопнула дверь и закрыла ее на ключ. Нурбей Ясонович, видимо, смирился. А может быть, просто пришел в себя…

Утром хозяйка с грустью сообщила, что ее любимый сынок отбыл в город.

4

Провожу перекличку. Против Базбы Есыфа заранее ставлю тирешку и машинально спрашиваю:

— Здесь?

Вижу, поднимается из-за парты этот самый Есыф. Молчит. Класс притих. Все ждут: что же будет дальше?

— Почему ты ходишь нерегулярно, Базба?

Он продолжает молчать.

— Вокруг твои товарищи, — говорю, — держи ответ перед ними. Ты обещал исправно посещать уроки. Скажи: обещал?

Наконец слышится тихо:

— Да.

— А почему не держишь обещание?

— Что?

— Я говорю, почему слова своего не держишь?

— Бо-лен.

— Чем?

Он прикладывает руку к груди.

— Сердце болело?

Есыф пожимает плечами.

— Допустим, болело. Кто из твоих товарищей тебя навещал? — Я обращаюсь к классу: — Ребята, кто навещал его?

Молчание. Все повернулись к Есыфу.

— Вот ты, — говорю, — на одной парте сидишь с ним. Отвечай.

Поднимается долговязый Нанба. Ковыряет пером под ногтями.

— Ты его друг?

— Да.

— Ты знал, что твой друг Базба болеет?

— Да… Нет…

Класс разражается взрывом хохота. Это больше из озорства, а не потому, что действительно смешно. Жду, пока успокоятся.

— Да или нет? — спрашиваю.

Молчание. Я терпелива.

— Нет, — бросает Нанба.

— Как так не знал? Не интересовался?

Нанба опустил голову.

— Он был здоровый…

Тогда я обращаюсь к Есыфу:

— В чем дело? Значит, ты лжешь?

Обвинение не из легких.