Храм стоит на взгорье. Гвадиквара плавно огибает его, создавая естественную защиту храма-крепости.

— Он возведен в восьмом веке, — поясняет Кирилл Тамшугович. — Поглядите на эти формы. Все в них пропорционально. А вот камень с надписью: «Во славу божию я, царь абхазский…» Ее расшифровал археолог, приезжавший из Сухуми.

Мы находимся в каменном мешке. Пахнет сыростью древней кладки. Мох и кустарники покрывают подножия стен и пол, выстланный мрамором. А за каменными стенами зеленая поросль, что под стать весенней, молодые дубы, ольха и фундук. Неужели же нынче декабрь?

Кирилл Тамшугович увлечен собственным рассказом. Он вспоминает имена абхазских царей, даты построек разных храмов. Мне трудно уложить все это в памяти. Но слушаю с удовольствием.

— Вот здесь, — говорит Кирилл Тамшугович, — под этой самой плитой похоронен епископ. Об этом свидетельствует надпись.

Я сошла со своего места. Не могу себе позволить такого кощунства: стоять на могиле.

— Там нет даже костей, — успокоил Кирилл Тамшугович.

— Неужели одна земля?

— Да, земля. Прах.

Я задумалась. И он тоже.

— Наталья Андреевна…

— Да?

— О чем вы?

— А вы?

— Мне кажется, о том же, что и вы.

— Правда?

— Я сказал себе: неужели и мы превратимся в землю?

— То же подумала и я. Вы боитесь смерти, Кирилл Тамшугович? Только откровенно.

Он сказал:

— Да.

В глазах у него — грусть и блуждающая, неспокойная мысль. Он взял меня за руки, словно собирался покружиться. А потом неторопливо обнял меня и поцеловал в губы. И тут же выпустил. Я бы солгала, если б сказала, что не ожидала этого. Когда уходишь с мужчиной в такую глухомань и мужчина этот не очень противен тебе, разумеется, могут быть всякие «неожиданности». По-моему, это ясно всякой женщине, если она не дура набитая…

И все-таки я переволновалась. Меня всю трясло. И он стоял бледный. Прятал глаза и не знал, куда девать руки.

— Вы не сердитесь? — спросил Кирилл Тамшугович.

В таких случаях девушки обычно надувают губки и молчат или же говорят: «Сержусь». Мне не хотелось быть похожей на девушек, уж очень высоко несущих знамя своей невинности. Да и в мои годы это выглядело бы несколько странновато, не говоря уж о чрезмерной старомодности.

— Не сержусь, — сказала я.

Он просиял. Поцеловал меня. Еще и еще раз.

— Не надо, — сказала я. — Что вы делаете?

Кирилл Тамшугович тяжело отдышался.

— Подумайте, что скажут…

— Кто?

— Люди.

— Здесь только история и мы.

— Все равно неудобно.

— Может, вы другого любите?

Его вопрос возмущает меня.

— Неужели я стояла бы с вами, если бы мне нравился кто-нибудь другой? Не говоря уж о любви.

Кирилл Тамшугович благодарно склонился над моей рукой и поцеловал ее. Его голова, покрытая густой, местами седеющей шевелюрой, была как бы у меня в руках. В это мгновение я испытывала к нему чувство, как к малому, милому дитяти.

— Вы хорошая, — прошептал он.

— Вы же меня не знаете.

— А я утверждаю: хорошая.

— Нельзя доверять всем.

— Но и подозревать всех тоже невозможно.

Наверное, я потеряла голову. Наверное, во мне проснулось какое-то чувство, притаившееся до поры до времени. Не знаю, по чьему велению я поцеловала его…

Он сжал меня в объятиях, точно медведь.