– Гренс? Что вы делаете?

Эверт Гренс спал на полу за коричневым диваном, положив на живот сложенные в папку материалы расследования.

– У нас встреча. Вы же сами хотели поговорить. Вы что, пролежали здесь всю ночь?

Побаливала спина. Сегодня пол оказался жестче.

– Вас это не касается.

Гренс перевернулся, приподнялся, потом уперся руками в подлокотник дивана, и мир покачнулся.

– Как вы себя чувствуете?

– Это вас тоже не касается.

Ларс Огестам сидел на диване, дожидаясь, пока Гренс дойдет до своего стола. Они недолюбливали друг друга. А точнее – терпеть не могли. Молодой прокурор и пожилой комиссар происходили каждый из своего мира, и ни у того ни у другого не было охоты наведаться в мир собеседника. Огестам предпринял было пару таких попыток, во всяком случае в первые годы. Он заводил лёгкие разговоры, слушал и наблюдал, пока не убедился, что все бесполезно, Гренс решил презирать его, и ничто не изменит его решения.

– Вестманнагатан, семьдесят девять. Вы хотели рапорт.

Ларс Огестам кивнул.

– Мне почему‑то кажется, что вы в тупике.

Они в тупике. Он в этом не признается. Пока.

– Мы отрабатывали несколько направлений.

– Каких?

– Я пока не готов говорить об этом.

– Я не знаю, что у вас есть. Если у вас есть хоть что‑то – скажите мне, а потом можете послать меня к черту. По‑моему, у вас вообще ничего нет. И я думаю, что пора исключить это дело из списка первоочередных.

– Исключить из списка!

Ларс Огестам широким жестом утвердил тощий локоть на столе с кипами неоконченных расследований:

– Вы топчетесь на месте. Предварительное следствие застряло. Вы не хуже меня знаете, что неприемлемо оттягивать на себя столько ресурсов, когда вот‑вот потерпишь крах.

– У меня нет ни одного нераскрытого убийства.

Они посмотрели друг на друга. Каждый происходил из своего собственного мира.

– И… что в таком случае у вас есть?

– Убийство, Огестам, это не первоочередная задача. Убийство – это предмет расследования.

– Вы знаете…

– И я занимаюсь этим тридцать пять лет. Начал, когда вы еще пеленки пачкали.

Прокурор не стал слушать. Когда решаешь не слушать – то и не слушаешь. Слова Эверта Гренса уже давным‑давно не обижали его.

– Я прочитал, что вы выяснили во время предварительного расследования. Выяснили… довольно быстро. Но на периферии осталось несколько неразработанных имен. Пройдитесь по каждому, разберитесь с ними. У вас три дня. Потом мы снова встретимся. И если у вас к этому времени не будет ничего нового, вам лучше придержать язык, пока я буду определять, чем заняться в первую очередь.

Гренс смотрел, как решительная спина в костюме скрывается в дверях. Он готов был наорать на нее, но другой голос, которого прежде не было, тот самый, который две недели звучал у него в голове каждый божий час, снова пробился и зашептал, настойчиво, монотонно до тошноты повторяя короткие фразы.

– Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять. Пятый этаж.

У него три дня.

Кто ты?

Где ты?

Он простоял, вжавшись в стену, двадцать минут, все мускулы напряжены. В каждом новом звуке ему чудилась угроза нападения.

Ничего не случилось.

Пятнадцать заключенных, его соседей по коридору, потянулись к туалету и душевым, потом – на кухню, к раннему завтраку. Никто не остановился у его двери, никто не попытался открыть ее. Сегодня его по‑прежнему звали просто Пит Хоффманн, он был человеком из «Войтека», которого посадили за три килограмма польских цветочков в багажнике машины и который еще раньше проделал трюк с легавым – прицелился и дважды выстрелил в паскуду.